Осколки мозаики. Роман-фэнтези

Так позвольте предложить вам руку, сердце вы давно похитили. – С неистовым наслаждением он приник к остро выточенным ноготкам, как верный друг, уверенный в своей правоте. Факир-управитель гасит портретную галерею, собирает свет очей до лучших дней. Князь хочет уловить в молчании согласие на отъезд. «Было послание: предать забвению. Прежнее кануло в Лету, не пытайтесь искать графа в предстоящем хаосе. Нас ждут иные наряды, имена. Нас укроют ангельские крылья».

Впервые хмуро Алфея обводит неласковым взором редеющую свиту, едва приседающую в поспешном реверансе.

Особняк пустеет, все в сборе, только Матренка, забившись в шубы, молится об избавлении от холеры или чумы, не знает, как назвать.

– Я не оставлю вас! Выбор, – напоминает князь.

– У-у-уходим… – подпевает дьявольская завируха, подталкивая всех в спины.

– Умоляю, придите в себя, уже поздно, уже светает.

Он подступает к ней вплотную, с трепещущей силой обвив руками и не отрывая взгляда, царапаясь о замысловатую роскошь украшений на платье, но не отпуская, замедленно сползает на колени, шепча и осекаясь: «Уже поздно, они могут вернуться, комиссар уже мертв.

Я видел. Уходим же, здесь нас ждет западня».

– Это сделала я, – отвечает она легкой пощечиной, благословенно перехваченной и прижатой к иссохшим губам.

11. Западня

Внезапная усталость взметнула алмазные искорки, исчезающие в боковом зрении. «Может быть, это возраст?» – спрашивает графиня, изучая отражение в зеркале.

 – «Возраст? – князь усмехается уныло. – Вечный возраст! Возраст вечный, вечности возраст, – ему нравится игра слов, – возрастная вечность… Возраст – тающая вечность! Глупости, графиня, это голод, просто голод, обычная доля в этой, проклятой Богом, стране. Мир распадается на куски, до боли смешные, пестрые лоскутки».

– И?..

– И граф отброшен, очутившись за барьером сотворенного. По разным причинам мы выбрали эти сумасшедшие роли.

Ровный голос, умиротворяющий голос становится бесцветным, нарастают всполохи, режущие глаза, но вновь проясняется изумрудное солнце, блаженство легко позволяет перелетать от зеркала к зеркалу, порхать в небесном танце, не задевая хрустально поредевшего каскада люстр. Лиловой дымкой стелется шлейф платья без кринолинов нижних юбок. Тронная зала светла необычно, Шопен дышит радостью, забытой так скоро и так просто.