Из Парижа в Бразилию

Зато как хорошо там: солнце, голубые небеса, роскошная флора…

– Бог с ней, с флорой… Я пуще всего боюсь… морской болезни.

– Пренеприятная вещь.

– И все это ради миллионов. Знаешь, ведь я теперь архимиллионер.

– Вот как! Наследство, стало быть?

– Да.

– От дядюшки?

– Да.

– Из Америки? Там ведь все солидные дядюшки.

– Да.

– Ну, что же, дай Бог. Только зачем же мы здесь стоим, прохожим мешаем? Зайдем лучше куда-нибудь. Кстати, я голоден, как волк. Знаешь что? Пойдем в ресторан.

За столом приятнее беседовать.

– Хорошо, пойдем. Я сегодня все равно не в состоянии идти в свою канцелярию.

Через полчаса друзья уже сидели за отдельным столом в ресторане за великолепным завтраком.

Когда подали кофе, Жюльен положил локти на стол, закурил сигару и сказал:

– Ты говоришь, дядюшка тебе…

– Оставил в наследство громадное состояние. Мне сегодня принесли письмо. На, читай.

– Боже! Какое объемистое!

– Да уж ты прочти. Право, очень интересно.

Дядя мой не часто писал.

– А главное – с таким солидным «вложением!..» – пошутил Жюльен, разворачивая письмо.

Потянув из рюмки несколько капель шартреза, он принялся читать медленно и внятно:

«Гасиенда Жаккари-Мирим, 49° западной долготы по парижскому меридиану и 21°50? южной широты. Бразильская Империя.

Сего 21 июля, текущего 188… года

Милый мой племянничек!

Некоторые сердитые философы утверждают, что никогда не следует действовать по первому побуждению, ибо первое побуждение всегда бывает доброе.

У меня же относительно тебя вышло совершенно наоборот. Первым моим намерением было лишить тебя наследства, но потом я передумал и оставляю тебе по завещанию все, что имею.

Ведь, не правда ли, на этот раз ты одобришь, что я пренебрег советом строгих философов?

Я на тебя долго сердился, с тех самых пор, как ты окончил курс юридических наук и превратился в какого-то чинушу.

Твоя мать, а моя сестра, обратилась тогда ко мне за советом.

Я отвечал, что, мол, пусть она присылает тебя ко мне в мою гасиенду Жаккари-Мирим, где для ее сына найдутся родственные объятия, честное, искреннее сердце старика дяди и тяжеленный сундучище с деньгами.

Она не согласилась на это, Бог с ней, я ее за это не виню. На то она и женщина, чтобы быть трусихой. Но ты… Никогда я не мог простить тебе твоего малодушия. Ты самолично ответил на мое предложение как трус.