Стеклянные дома

Линии смеха. У нее они тоже были.

Мужчина на вершине карьеры. Раскованный. В мире со всем, что он делал прежде и должен сделать теперь.

Но что в этих глазах?

Тот взгляд, который она поймала когда-то давно в коридоре Дворца правосудия, оказался настолько неожиданным, что Морин Корриво последовала за Гамашем и выслушала его свидетельские показания.

В том взгляде была доброта.

Однако сегодня она видела в его глазах что-то другое. Тревогу. Не сомнение, подумала она. Но он явно был встревожен.

А теперь и судья Корриво начала тревожиться, хотя и не могла сказать почему.

Она отвернулась от него, и они оба сосредоточили внимание на прокуроре. Он играл авторучкой, а когда попытался прислониться задницей к своему столу, судья Корриво гневно посмотрела на него, и он тут же выпрямился. И положил ручку.

– Позвольте, я задам вопрос иначе, – сказал он. – Когда у вас впервые появились подозрения?

– Как и большинство убийств, это убийство началось задолго до фактического действия, – ответил Гамаш.

– То есть вы знали, что убийство произойдет, еще до того, как оно случилось?

– Non. Нет, конечно.

«Нет?» – спросил себя Гамаш. Как спрашивал себя каждый день после обнаружения тела. Но на самом деле он спрашивал себя, как он мог не знать.

– И теперь следующий вопрос, старший суперинтендант: когда вы узнали? – В голосе Залмановица прорезались нетерпеливые нотки.

– Я понял, что что-то не так, когда увидел на деревенском лугу фигуру в черном одеянии.

Слова Гамаша вызвали шумок в зале суда.

Репортеры, собравшиеся у одной стены, склонились над ноутбуками. Со своего места Гамаш слышал стук клавиш на другом конце зала. Современный код Морзе, сообщающий о срочном послании.

– Под «деревней» вы подразумеваете Три Сосны, – сказал Залмановиц, глядя на журналистов, словно то, что прокурор знает название деревни, где жил Гамаш и где погибла жертва, заслуживало особого внимания. – К югу от Монреаля, у границы с Вермонтом, я верно говорю?

– Oui.

– Маленькая деревенька, насколько я понимаю.

– Oui.

– Милая деревенька? И спокойная?

Залмановицу удалось произнести слово «милая» так, что оно прозвучало как «унылая», а «спокойная» – как «скучная».

Гамаш кивнул:

– Да. Очень милая.

– И отдаленная.

В устах прокурора «отдаленная» прозвучало как «отсталая», словно чем дальше от крупного города, тем менее цивилизованной становится жизнь. И возможно, это так и есть, подумал Гамаш.