Убивая Еву: умри ради меня

В зеркале она видела перед собой не стильную светскую тусовщицу, а темного ангела, вестника смерти. Эта тайна была для нее не меньшим наркотиком, чем сами убийства.

И по-прежнему остается. Она не посвящает меня в свои планы, касающиеся нашей поездки в Россию, – ведь пока она держит информацию при себе, это дает ей некоторую власть надо мной. Не знаю, удастся ли мне убедить ее ослабить хватку. Надеюсь, что удастся – ведь без взаимного доверия у нас ничего не выйдет.

Я – уже не та, какой была прежде. События прошлой недели показали мне темную сторону моей натуры, которую я всегда отвергала, и заставили меня прислушаться к звукам на заднем плане, которые существовали и раньше, но я всегда делала вид, будто их нет.

Мои основы не пошатнулись, а попросту исчезли. Их стерла Вилланель.

– Твою мать, Вилланель!

– Чего?

– Ты лягала меня буквально всю ночь.

– А ты всю ночь пердела.

– Неправда. Это ты только что сочинила.

– Ничего я не сочинила. Все потому, что ты не срешь.

– Ага.

Теперь ты у нас тут врач?

– Ева, с тех пор, как мы вышли из Лондона, ты ни разу не посрАла.

– Не посрАла, а посралА.

– Что, правда?

– Женский род, прошедшее время.

– А знаешь, pupsik, почему ты целую неделю не сралА? Потому, что ты зажата.

– Ты у нас еще и психолог. Прелестно.

– Ты стесняешься. Вот и держишь все в себе.

– Ни фига подобного.

– Тебе надо замочить пару человек. Освободить свою систему. Тогда не будешь так напрягаться и сможешь спокойно посрать перед своей девушкой.

– Повтори.

– Что повторить?

– «Своей девушкой».

– Своей девушкой. Своей девушкой, своей девушкой, своей девушкой. Довольна?

– Нет. Повторяй, не умолкая.

– Ты какая-то подкаблучница.

– Знаю. Иди сюда.

Последняя ночь в контейнере – самая тяжелая. Боковой ветер со свистом лупит по скрипящим и стонущим стеллажам. Мои голодные судороги объединяют в темноте свои усилия с килевой и бортовой качкой, и меня начинает выворачивать. Прижав колени к груди, я лежу с открытыми глазами, чувствуя, как к горлу подкатывает кислота.

Потом неудержимые рвотные позывы поднимают меня на четвереньки, но мой желудок пуст. Натиск ветра длится уже несколько часов, мое тело выжато, а горло саднит от рвоты всухую.

Все это время Вилланель не произносит ни слова, не делает ни единого сочувственного жеста. Хватило бы просто касания, но я не удостаиваюсь даже намека. Не знаю, спит она или нет, злится или ей наплевать. Ее просто нет.