Любовь со второго взгляда

– Они вам не нравятся? – радостно усмехнувшись, спросила она. – Ваш дедушка нашел их на чердаке. Мы пока не решили, куда их поставить.

– Мы? – Он обернулся к ней. – Тебя так интересует обстановка этого дома?

Как будто это преступление… Сибилла отступила на шаг.

– Нет. Меня интересует прошлое.

– И почему же?

Слегка взволнованная тем, как он смотрит на нее – хотя и с подозрением, но все же, очевидно, как на женщину, она замялась с ответом.

– Не знаю. Просто так…

Ответ этот по-видимому его не впечатлил.

Стоит попытаться получше.

– Если бы вы выросли в современном безликом доме, как я, тоже видели бы красоту в старинных вещах.

Он смотрел на нее скептически.

– Это было самое бездушное место на земле. С раннего возраста я всегда знала, что есть места и вещи куда лучше. Более… значимые.

Сибилла вздохнула, осознав, что сказала несколько больше, чем следовало.

– И почему же мебель более значимая, если она старая?

– Потому что у старых вещей есть истории, с ними связанные.

А предметы мебели, сохранившиеся до наших дней, были сделаны искусными мастерами. Художниками.

– Да ты романтик, – заметил он, и снова так, словно это было преступлением.

– Нет, я практик. Хотя полагаю, что в детстве я читала книги о других детях, которые жили в старинных домах, и представляла, что когда-нибудь тоже буду.

– Неужели?

Ника так и подмывало спросить, а представляла ли она, как живет в его доме.

– Ничего особенного, – заметила она, защищаясь, – так делают многие дети.

А у меня к тому же была на то веская причина.

Ник подумал, что сейчас услышит ее душещипательную историю. Она явно нервничала в его присутствии и от этого становилась все разговорчивее.

– Мне куда больше любопытно, почему тебя так интересует этот дом, – проворчал он.

– Нет, вы спросили, почему меня интересует прошлое.

Так. Возможная аферистка с лишним весом, да еще и зануда.

– Старые дома, несчастное детство…

– Я не говорила, что у меня было несчастное детство. Я сказала, что дом был бездушным.

А мы были единственными жившими в нем людьми. Какая ирония.

– В чем же?

Она попыталась сложить на груди руки, но в толстой куртке это оказалось не так-то просто.

– В том, что женщина, растившая меня, была одержима генеалогией. Своей, конечно, не моей.

– Тебя удочерили?

Она молча кивнула, ее миловидное личико застыло.

В пятнадцать лет Ник узнал, что его отец – вовсе не его, и с тех пор его жизнь разделилась на «до» и «после».