Защитники

Там, где он не брал уже самими условиями, достижениями и выгодностью своих услуг, он брал словесными убеждениями.

Главным козырем Беркута было то, что он никогда не юлил и предпочитал наступление прямыми аргументами редким и холостым выстрелам намеков и хождений вокруг да около.

И вот, впервые в жизни, Беркут столкнулся с тем, что переговоры ему не удаются.

Ну прямо совсем. Даже, напротив. С каждым словом и с каждым аргументом оппонент все дальше от столь желанного Бориславу согласия.

Причем, случилось это именно тогда, когда Беркуту кровь из носу требовалось безоговорочное согласие оппонента.

Все происходило не так как он привык.

Откровенные аргументы и прямые ответы шокировали Алю и пугали. Заставляли ее отдаляться и что-то там себе по-женски надумывать. Что именно – Беркут толком не понимал. Лишь ловил направление размышлений собеседницы. Но каждый раз попадал пальцем в небо.

Буквально встряхивающее изнутри волнение не позволяло Беркуту грамотно менять стратегию.

С полной открытости до частичного умалчивания.

Потому что Аля выбивала почву из-под ног Борислава так, как даже те ублюдки во время драки не выбивали подсечками и подножками. Там он понимал – ребятки натасканные, накаченные и драться умеют. Надо просто оставаться начеку. Но действовал четко, без промедлений и осечек. И на ногах выстаивал отлично.

А теперь… теперь небо и земля то и дело менялись местами. И Беркут терял равновесие.

Причем, даже не испытывал дискомфорта. Напротив, получал удовольствие.

Как человек, прыгнувший с парашютом, когда тот раскрылся и несет над землей. Почти параллельно ей, мимо облаков, навстречу ветру и полной свободе. Хотя эта свобода обещала и хаос, и некоторую непредсказуемость приземления.

В драке Беркут за два удара просчитывал каждое движение тех ушлепков и работал на опережение.

Сейчас же, напротив, он отставал от мыслей Али. А когда нагонял, внезапно оказывалось, что время уже безнадежно упущено.

Беркуту было жутко не по себе.

Причем, близость Али приятным током проносилась по нервам, ударяла в голову похлеще выпивки. И заставляла постоянно отвлекаться на ее маленькие, яркие и сочные, как нераспустившийся бутон, губы. На ее длинные тонкие пальцы, которые ласточка инстинктивно сцепляла в замок возле груди, будто в жесте мольбы.

На ее длинную шею, которая казалась совершенной и на ее грудь. От одного взгляда на которую… Мать твою! Беркут вообще терял нить разговора.