Гортензия

Дело совсем в другом: в том, что его память не достанет из залежей прошлого. Слишком второстепенно, чтобы вспомнить. Слишком далеко, чтобы дотянуться.

Гортензия – странное имя из туманной молдости. Нет, не имя первой незабываемой любви. И даже не одной из тех, о которой помнится всю жизнь с легкой тоской и щемящей нежностью. Просто был у него лет в двадцать пять роман с весьма юной особой. Совсем еще девчонка, цыпленок желторотый: нескладная, стеснительная и… солоноватая на вкус. Слегка солененькая, как легкий привкус моря на губах.

Когда он с ней познакомился, у деда на летних каникулах, она была еще ребенком: ему было скучно, а она его, тогда еще беспечного студента, заинтересовала своей беспомощной дерзостью. Огрызалась и задиралась яростно, а в глазах – пустота и затаенная боль. И имя у девицы было какое-то странное, несовременное… как же, как же? … ммм… да и ладно – к чему вспоминать неважное?

Он с ней, кажется, даже и не попрощался тем летом. Уехал по английски, без ерунды из фальшивых слов.

Уехал в свою привычную жизнь, благополучно вычеркнув девочку из памяти, пока случайно – (спустя несколько довольно бурных и богатых на мимолетные романчики лет) – не столкнулся с ней на улице. Вспомнил он ее, правда, с трудом, смутно, однако не прошел мимо. Она, одинокая и плывущая по течению сама не понимая в какую сторону, схватилась за него, как за спасательный круг. Думала, что теперь, с ним не утонет. Но ошиблась, конечно: рядом с ним рано или поздно тонули все.

Она совершенно не имела представлений о любви – не о той, что в книгах и в романтических кинолентах, а о той, которая реальная, между мужчиной и женщиной, жизненная.

Ради этого, неизведанного сладостного чувства она на все была готова! Бросилась в роман с ним, как в омут с головой.

Впрочем, на его взгляд, и не роман между ними был вовсе, а так, романчик. Вялотекущий и по его меркам долгоиграющий – как старая заезженная пластинка, которую включаешь скорее по привычке, когда нечем больше заняться. И пластинка, когда-то идеально-блестящая, новенькая и вызывающая приятное волнение при первых же звуках, а теперь вся покоцанная и заикающаяся из-за обилия царапин, воспроизводит порядком поднаскучавшую мелодию, прожужжавшую все уши.

А ты слушаешь по инерции, и думаешь: “Надо бы уже выкинуть к чертовой бабушке! Надоела!”. И однажды так и делаешь. Вышвыриваешь без сожаления никчемную пластинку, а заодно и никому уже не нужный, потерявший свою былую ценность, допотопный проигрыватель.