Просто ты меня не любишь

– А-а-а!!!

– Иди, кастрюлю мой!

– Да помою я свою кастрюлю! Моя кастрюля! Кто ее еще будет мыть?

– Нет тут твоего ничего!

– Это моя, блин, кастрюля. Моя! Моя!

– Стас, да ее это кастрюля! Что ты нервы всем треплешь?! Достал ты уже, орешь! Что соседи о тебе скажут? – неожиданно выручает меня, уже трясущуюся от невысказанной злости, мама.

– А, твоя, да? А, ну, ладно, – резко успокаивается отец и отвлекается на мамин крик, – Да ты достала! Я в своей хате! Хочу ору, хочу не ору.

Поговори мне еще! Распоясались, – папины карие глаза, похожие на смородиновые бусины, уже вовсю святятся детским задором. Он обожает провоцировать вспыльчивую и обидчивую мать.

– Да, ну тебя!!! Идиот.

– Пап, ты водочку будешь со мной? – шепчу я заговорщицки, решив воспользоваться родительской стычкой в собственных интересах, – Посраться-то всегда успеем.

– Доча, водочку-то буду. Только смотри, чтоб мамка не увидела. Орать будет.

– Не будет. Я ей шампанского налью.

– О. Это я тебя за это уважаю. Давай борщечка тебе тарелочку. Будешь? С говядинкой?

Ми-ми-ми. Пожалуй, сегодняшний вечер я спасу.

– Сидят они, бухают! Два сапога пара. Пьяницы.

– Мам… ну, день рожденья же. Садись с нами.

Как же я устала! Как же я устала вечно объясняться и оправдываться, прозябая в этих холодных стенах родительской сталинки. Но ресурсов для съемного жилья нет вовсе. Едва-едва на себя и ребенка, чтобы одеться, чтобы более-менее питаться, а, между тем, юридически я имею право ровно на половину этой квартиры… А самое главное, нет моральных сил.

В одиночестве, возможно, я совсем не выживу. Как будто перебитая. Дышу, хожу, делаю вид, что смеюсь, а в душе помойка, кромешная вонючая помойка.

Вся беда началась тогда, когда я решила, что могу летать. С детства убогое, испуганно ползающее по земле существо, с огромным трудом вдруг встало на ноги, взмахнуло куцыми крыльями и, не спрашивая у умудренных суровым опытом родичей разрешения, полетело к солнцу.

Без спроса закружила с разведенным, если по-русски. Замуж позвал – пошла без сомнений. Хуже всего, что влюбилась в это чудище горбатое, солнышком называла.

Только солнце-то наше, кто ж знал, по закону вселенской подлости, лампочкой накаливания оказалось. Да и перегорело. Однажды вечерочком.