Черно-серый

Это было первое столкновение Собакина со смертью близких, о том знала и прислуга, потому волновалась в произнесении краткой речи с такой же мелкой бумажки. Она планировала доложить позднее, но поведение богемы чертовой вывело из себя. Совершенно точно, «Фрося» посчитала, что вразумит хозяина сие дело. Не полагала, что примется плакать, да сама она от того сдерживалась. Последние дни часто видела Мамонова в квартире. С ним можно было поговорить, повести действительно душевные, интересные диалоги, не ограничиваясь в словах.

Он был младше прислуги на много лет, но то уж лучше, чем в четырех стенах сидеть, и лишь изредка выслушивать монологи трезвого хозяина (ведь в ином состоянии, как вы могли лицезреть, общаться он не желал). Ощущала, словно с крыши сорвалась, потеряв совсем еще молодого человечка.

Нил в свою очередь наершился, и глубоко опустил брови. Понял, что крутая каша заваривается, да как реагировать – не знал. Рыпаться иль подниматься не принялся. Слабым зрением Ефросинья Павловна с трудом могла разобрать эмоций хозяина, находясь в замешательстве, понадобится хоть кой какая поддержка или нет.

– В таком случае, – дернулся край бледной губы, – черт с ним, – сталось еще холоднее, по коже бежали мурашки. – Так-с, что ты там говорила о чае? – маска благолепия явно приросла к нему.

Покинув покои, горничная несколько раз перекрестилась, шепча молитвы. Ее необузданная скромность рвалась наружу. Тот день выдался для нее тревожным, абсолютно беспокойным и даже страшным.

Весь его потратила на то, чтоб подносить прохладный компресс Нилу, но задать наболевший вопрос не могла. Ясно как божий день, что вечер они провели вместе, только один – погиб, а второй на рассвете гневался, в просьбах о расправе над Мамоновым. Интересная встреча, видать, была, раздумывала Ефросинья Павловна. Высказывать свои предположения совсем не планировала, мол, будет б-гу угодно – найдут без нее, а себя сбережет. Да и, впрочем, не горазд Нил погубить такую крупную фигуру без чужой помощи.

Сам же он только для виду не покидал своих стен, ко всему прочему, светить синяком не желал. Позднее ни одна телеграмма пришла с соболезнованиями, от родителей усопшего даже письмецо имелось. Там изложено было, что Саша местами недолюбливал исполнителя, но старался на него походить – восхищался трезвым рассудком, умением притягивать к себе людей и дисциплинированностью по отношению к музыке, слова благодарности за то, что вместе проработали и прочее.