Всадники равнин

Питер вошел в темный дом и, стоя у плиты – словно колосс на глиняных ногах! – занялся приготовлением ужина, в то время как его отец отсиживался в углу, пытаясь поддерживать веселенькую беседу, на собственном опыте убедившись в том, что, как уже давным-давно доказано людьми просвещенными, даже для того, чтобы правдиво солгать, без соответствующего таланта не обойтись.

На ум Россу Хейлу пришла еще одна догадка, и, чем дольше он наблюдал за сыном, тем больше убеждался в том, что Питер отлично понимал, каким унижением и разочарованием обернулось его возвращение домой, но все-таки ничем не выдал своих чувств и не поддался им.

Он сохранял спокойствие, держался с достоинством – и даже пробовал шутить!

Напряжение нарастало с каждым мгновением, пока Россу Хейлу, наконец, стало невмоготу выносить все это. И он решил ретироваться. Сразу же по окончании ужина – если это можно было назвать ужином, – он с готовностью принял предложение Питера, вызвавшегося помыть посуду, и вышел на улицу, где довольно долго в темноте ночи бесцельно слонялся по двору.

Позади себя он слышал, как оставшийся в кухне Питер затянул песню, и его голос отдавался гулким эхом в пустом, старом доме. Но отец знал, что веселье это было напускным. На самом же деле душа Питера томилась под гнетом такого безутешного горя, какого самому Россу Хейлу так и не было дано прочувствовать до конца.

Дело с мытьем посуды продвигалось довольно быстро. Когда все было закончено, Питер решил побыть еще некоторое время в одиночестве, чтобы успокоиться окончательно.

Он слышал тихие шаги отца, расхаживающего по двору, усеянному мелкими камешками. Ему тоже очень нравилось ходить вот так, и было время, когда он проводил многие часы, расхаживая взад и вперед и напряженно думая над чем-то, пока, наконец, нужная мысль не осеняла воспаленный ум. Теперь это простое удовольствие было ему недоступно. Он устало опустился в большое кресло, стоявшее в углу кухни, вспоминая, как когда-то его дед просиживал здесь многие часы напролет, и вытащил старинную черную трубку, на стенках которой намертво запекся табачный налет. Он осторожно набил ее.

Питеру казалось, что курение поможет ему отчетливее понять, на что пошел отец ради него. Это было своего рода самоистязание. Страдания Росса Хейла были не только физическими: душа его не выдержала и надломилась под тяжестью непомерной ноши, взваленной им на себя.