Ворона на мосту

Впрочем, кто знает, какие у них сложились отношения. Всякое может быть.

– Библиотеки, – мрачно говорит Макс ему вслед.

– Что?

Они переспрашивают хором, все трое – не то чтобы не расслышали, просто непонятно, о чем это он.

– Библиотеки, – повторяет Макс. И еще раз, по слогам: – Биб-ли-о-те-ки! А еще книжные лавки, букинистические развалы и книгопечатни… надеюсь хоть не газетные киоски. На каждом углу – это если сэр Шурф все-таки будет держать себя в руках. А если нет, все вокруг станет библиотеками. Забудьте, что в этом городе когда-то были жилые дома, кондитерские лавки и сапожные мастерские.

Попрощайтесь с ними прямо сейчас. Уж я этого парня знаю.

И совсем он не мрачный, а изо всех сил сдерживает смех.

– Поживем – увидим, – говорит Франк. – Но готов спорить на дюжину монет, что кондитерские все-таки выживут. Однако шило в заднице у твоего друга, пожалуй, даже длиннее, чем у тебя, – подумав, добавляет он. – Хотя на первый взгляд не скажешь.

– У меня-то в заднице может быть, конечно, и шило, – ухмыляется Макс.

 – Зато у него – натуральная мизерикордия.

– Что?

– Мизерикордия. Переводится как «милосердие». Такой специальный полезный кинжал, чтобы добивать раненых, – скороговоркой отвечает он. – А то лежат, мучаются, стонут – бардак. Раздражает.

Ответом ему недоуменное молчание. «Эк его все-таки занесло, – думает Триша. – Раненые какие-то, и кто-то их добивает зачем-то вместо того, чтобы лечить, – ничего не понимаю».

И, кажется, не только она так думает.

– Ну что вы все на меня так смотрите? Ничего особенного я не сказал.

Быть живым человеком в большинстве случаев очень больно, – почти сердито говорит Макс. – В каком-то смысле, живой – это и есть раненый. Можно быть великим колдуном, а можно – невежественным фермером, один хрен, обоим примерно одинаково больно. Вопрос, строго говоря, только в том, кто чем себя глушит. Пребывать в шкуре сэра Шурфа – то еще удовольствие, честно говоря, зато и наркоз он себе выбрал достойный. Любопытство и жажда новых знаний делают совершенно восхитительной жизнь, которая теоретически должна бы стать невыносимой. Мне у него еще учиться и учиться. С другой стороны, я даже в худшие свои дни куда меньше нуждался в обезболивании. Быть мной, по большей части, легко и приятно – насколько это вообще возможно.

– А. Вот теперь понятно, – кивает Меламори. – Наверное… Да нет, не «наверное», а так оно и есть. «Мизерикордия», ну и штука! Надо бы слово запомнить – красивое. Лучше любого ругательства.