Мастер марионеток

– Что вам угодно? – он снова повторяет вопрос, вижу в нем опытного и циничного юриста.

Ноги расставлены на ширину плеч, большую часть дверного проема он загораживает от меня полным торсом, в глазах читаю злобу и фанатизм – не в первый раз, насмотрелся на ихнего брата. Приходится начинать разговор из невыгодной позиции, а именно – рассказывать о трагедии, причем с самого начала. Говорю тихим и ровным голосом, наблюдая за реакцией его глаз, в которых напрочь отсутствует и намек на удивление.

Про трагедию он узнал еще до меня, вероятно, видел в окно, как утром работала полиция. Да и Шольц заходил к нему не просто так, наверняка он от журналиста уже знает подробности.

– Где вы были минувшим вечером, начиная с девяти-тридцати? – задаю вопрос, после того, как покончил с формальностями.

– У себя дома, – отвечает мужчина, который представился, как Николай Григорьевич.

Из дальнейшей беседы проясняется мало что. Сосед профессора практически не знал, – здоровался с ним, – отвечает Кормухин, – но в дружеских отношениях далеко не заходил.

Профессор жил отстраненной жизнью, друзей и женщин в дом не водил, телевизором и музыкой по ночам не баловался, а судя по окнам, ежедневно в десять вечера ложился спать.

– А вчера вечером вы ничего странного не слышали? – задаю ему следующий вопрос.

– Не слышал, – отрезает Кормухин, но слишком быстро и резко, из чего следует вывод, что это не так.

– Скажите, а что находится на третьем этаже вашего дома – жилая комната или что-то еще?

– А вам не кажется, что это бестактно? – вопросом на вопрос отвечает юрист.

Приходится импровизировать и вворачивать информацию про неизвестное психотропное вещество, которым могли отравить Бороздкина, а это уже совершенно иная статья. Эта подлая, но уместная хитрость немного смягчило суровый тон Николая Григорьевича, видимо, он уже смекнул что к чему, но ничего стоящего не удалось выяснить, лишь подтвердился сомнительный телефонный звонок.

Сажусь в машину в подавленном настроении, такое чувство, что я кое-что упустил. Какую-то мелочь, какую-то деталь… Сижу, как дурак, с заведенным двигателем и побелевшими пальцами, вцепившимися в руль. За время напряженного мозгового штурма никакая идея на ум не пришла, хотя я чувствую, что разгадка на поверхности, на столько близко, что в висках пульсирует злость.