Золотой крейсер и Тайное море

Она десятилетиями не знала имена президентов.

Плевать ей было и на обвал рынков, и на отзыв дипломатов. Вереница событий стремительно ломающегося мира, все эти казусы белле, дипотношения, урегулирования и разрастания локальных конфликтов, все это вертелось где-то в стороне, не касаясь ее.

Своего кредита за гланды.

Время утекало, и старая женщина приняла решение оставить трассу. Вглубь поля уходила лесополоса. Для начала направилась к ней. Глухая тьма уже вползла сюда, высосав последний пигмент из неспокойной зелени.

Старуха с непостижимой легкостью тащила увесистый саквояж змеиной кожи, но прострелы в сохнущих хрящах и комья земли все равно уродовали походку. Ей пояснили, что никакая это не боль. Своего рода иллюзия, неизбежная проекция того, что было бы с телом, не будь она одной из них.

«Объяснить-то объяснили, вот только…» – выдыхала, зло кривясь, когда боль отпускала.

Вот только иллюзии все больше похожи на реальность.

Она с отвращением слушала цикад.

Те путались в давно сгоревшей под закатным розовым листве, и кляла их за то, что наверняка лишат ее сна.

Розовый. Проклятый розовый. Она ненавидела его, закатный цвет завтрашних болей. Недремлющий, неунывающий розовый. Пунцовый червь, проникший в кровь. Вестник неминуемого конца противоестественно сильного тела.

«Momento, гребаный, mori, будь он трижды проклят!»

И, ведь, никто!.. Никто!

Она не заметила, как остановилась. Мраморное, как надгробие папы римского, сердце упало куда-то глубоко-глубоко, куда-то на дно страха, не в первый раз за последние месяцы что-то проломив там своим весом.

Старуха скривилась. Все так и будет. Никто не придет, когда… Когда это будет надо. Когда это будет жизненно необходимо. Некому прийти.

Она гонит все это, эти мысли, но они вновь и вновь возвращаются, как октябрьские мухи, становясь только злее.

Это порядок вещей. Никто никому никогда ничем не обязан. Цветшее в апреле сохло уже в мае.

Промаялось все лето. Будет тлеть, задыхаясь в жаре. А потом – конец. Порядок, мать его, вещей. Заведено так, если гниешь – никому, никому не нужна. Если тебя назначили сдохнуть, как ни крути, останется только сдохнуть.

Некоторое время она стояла в ступоре, потирая локоть руки, которой держала саквояж, даже не сообразив, что его можно поставить. Очнувшись, с удивлением обнаружила слева от ноги протянутое вдаль черное пятно.