Ржавые земли

Дрожь передавалась в заостренные пальцы-ветви. Отзывалась шепотом в золотистой, завивающейся спиралями листве. Она привыкла к этим ни то растениям, ни то животным. Со временем они даже стали ей немного симпатичны. Уж лучше прижаться грудью к теплой и отзывчивой коре, чем к мокрой скале, которая пьет из нее жизнь крупными глотками.

Одна, совсем одна. И слезы текут по бледным щекам горячими дорожками. Одна рядом с помешанным убийцей. Никто не защитит ее, никто не заслонит собой, когда немому выродку стукнет в голову убить ее.

…В сердце оазиса шуба совсем не нужна.

Клубится туман над озером. Точнее, не туман это вовсе, а пар. Если заплыть на середину озера, то можно ошпариться. А у берега вода теплая-теплая, словно в ванной.

– Я искупаюсь. Можно?

Молчит окаянный. Прихлебывает кипяток из жестяной кружки, поглаживает приклад неразлучной винтовки. За его спиной вздымается черная башня. Это скала у озера. Под грязными, омерзительными на вид сетями (где он только раздобыл такие?) скрыт вход в пещеру.

В его звериное логово.

Она отошла от костра подальше и стала раздеваться. Петруша глядел на силуэт баронессы и одновременно сквозь нее. Выражение на одутловатом лице не изменилось ни на йоту.

Ева легла в теплую воду. Закрыла глаза, ощущая, как очищается от скверны, которой напиталась ее плоть за день, проведенный в яме. Боль, наконец, отпустила: перестала терзать суставы.

Со всех сторон слышались шлепки: это хвостатые лягухи спешили удалиться от нее на безопасное расстояние.

Баронесса перевернулась на спину, прищурилась. В ночном небе сияли яркие звезды, луна как всегда не показывалась. Вокруг мерно колышущаяся, теплая чернота. Шуршал трубчатый тростник у берега, что-то сонно ухало среди крон.

Прошло несколько минут, и Ева закрыла глаза. Позволила воде сомкнуться над головой. Ноги погрузились в мягкий ил, длинные волосы разметались, точно водоросли, повинуясь ленивому течению.

Что же мешает ей в сию секунду прекратить муки плена? Избавиться от опостылевшего страха? Всего-то нужно набрать полную грудь этой баюкающей, похожей на материнские воды, жидкости.

Через миг она вынырнула, подняв тучу брызг. Принялась надсадно кашлять и отплевываться. Побрела, согнувшись, к берегу. Возле самой кромки не удержалась на ногах и упала. Снова поднялась и, рыдая, выползла на скользкие камни.

Петруша оказался тут как тут: с пренебрежением бросил вместо полотенца белую, провонявшую потом, рубаху. Ева стала быстро вытираться.