Падение Храма Соломонова

Я бы с удовольствием отдыхал на обычной вилле, как у тебя, и у меня не было бы никаких проблем, не было бы никакой ответственности перед империей и ее гражданами.

Но нет, боги распорядились иначе. Ты же знаешь, я плохой политик, плохой император, но гениальный поэт. Надо мной открыто смеются все, кому не лень, а за что? За то, что я трачу свою бесценную жизнь на пустые документы, за то, что я не сплю, а все думаю, как вывести империю из экономического кризиса! Неблагодарные, вы все неблагодарные! Вы думаете только о себе, а я вам безразличен.

Покажи хотя бы одного человека, который искренне любил бы меня? Таких нет, все ищут выгоду, всем что-то надо от меня. Тигеллину и Гелию – власть, Спору – ауреи, Нимфидию – поощрение его амбиций, тебе – сенатора. Вот видишь, разве я не прав? Я к вам со всей любовью, а вы смертельно ранили мое сердце, я умру с горя, и некому будет подать мне руку помощи! – Нерон, весь в слезах, правой рукой схватился за голову и медленно начал опускаться на пол.

Тит подбежал, вовремя подхватил императора, затем потащил его к кровати и положил на нее:

– Если хочешь, повелитель, я от всего откажусь ради тебя, чтобы быть всегда рядом. И не надо мне ни должности квестора, ни сенатора, только бы видеть тебя всегда радостным и веселым.

Нерон крепко обнял Тита и долго не выпускал его, пока в покои не вошел Офоний, а за ним и Спор.

– Так-так, что тут у нас? Ага, новая любовь императора, боюсь, что тебе здесь больше делать нечего, Спор, так что вон отсюда! – сказал Тигеллин, и Спор убежал весь в слезах.

Нерон отпустил Флавия и повернулся к Офонию:

– Ты что, ненормальный, зачем ты выгнал Спора? Это было всего лишь дружеское объятие.

– Конечно… я так и понял. А по какому поводу тогда объятия?

– По тому поводу, что отныне Тит будет постоянно при дворе, особой, приближенной ко мне, и никуда не уедет!

– Еще как уедет, если не хочет пожалеть об этом решении!

– Я сказал, что не уедет, значит, он останется!

– А кто тогда доставит послание Цестию? – спросил Тит.

– Кого-нибудь найду, не беспокойся! – ответил Нерон.

– Значит, так, – сказал довольно грозно Офоний. – Или ты сделаешь так, как я хочу, или ты меня сейчас сильно рассердишь!

Император снова стал лилового цвета, как тогда в термах и, округлив глаза, произнес:

– Опять мне угрожаешь?!

– Я хочу поехать в Иудею, – начал разряжать обстановку Флавий.