Машинист паровоза-призрака

Там-то ты и проведешь десять дней. Уверяю, тебе понравится.

Спустя пару недель после того разговора Даня Сысоев ворочался в чужой кровати, в пятистах километрах от дома, и понять не мог, нравится ему или нет. Рассмотреть город, вернее, поселок городского типа, он не успел, но судя по тому, что увидел краем глаза, Балябино не сулило богатого выбора развлечений, а жил дядя Витя в банальной пятиэтажке. Только любовь к бабуле не позволила Дане упираться. Папа перекусил и умчал в ночь – завтра ему надо было лететь в командировку.

А Даню окружила заботой бабушка. Она впрямь помолодела в браке. Потчевала вкуснейшими биточками и сулила незабываемое лето. Свежеиспеченный дедушка волновался не меньше гостя. Двадцать раз переставил солонку с места на место. Расспрашивал про учебу, увлечения, друзей. Он был высоким и худощавым, с роскошными седыми усами и манерами джентльмена.

«Наверное, действительно толковый мужик», – подумал Даня, зевая за столом. Шестичасовая дорога утомила, но стоило ему лечь, дрему как ветром сдуло.

Бабушка с дядей Витей позвенели посудой и уснули. Квартира погрузилась в безмолвие. Лунный свет отражался в полированной поверхности мебели и в застекленных фотографиях. Папа упоминал, что у дяди Вити нет детей. Вместо родни на снимках были поезда. Некоторые были очень старыми: и поезда, и фотографии. Позапрошлого, верно, столетия. Дядя Витя работал машинистом, до железной дороги было пять минут ходьбы, и периодически грохот состава нарушал тишину, заставлял Даню задумываться: «Привыкну я к такому соседству или нет?»

Чем дольше Даня лежал без сна, тем менее тишина походила на тишину.

За стенкой кто-то кашлял. Над ухом ныл комар. Оглушительно тикали часы. Казалось, поезда в рамках ожили и стучат колесами. Галдят люди на перронах: с зонтиками, веерами и тростями.

Даня резко сел, одаривая фырканьем фотографии, и попытался прихлопнуть комара. Вещи таинственно мерцали в серебристом сиянии полуночи. Чуть вздымалась штора.

Даня решил задернуть и гардины: слишком ярким был свет луны.

Он пересек комнату, шлепая босыми пятками по половицам. Из форточки пахнуло гудроном и листвой, пахнуло летом. Даня сунул голову под тюль, уперся ладонями в подоконник, а лбом – в стеклопакет.

Окна его временного жилища выходили на привокзальную площадь, симпатичный эллипс, прорезанный газоном, окаймленный каштанами. В кронах, как фосфоресцирующие фрукты, горели фонари.