Порча

– Костровым легко рассуждать на такие темы. К Костровым не придерешься.

– А к Окуньковым?

– Это кто?

– Это я. Девичья фамилия. С ней я в библиотеку пришла и до сих пор хожу Окунем. Раньше думала, вот выпустится класс, новенькие про Окуня не узнают. Ага. Мне кажется, им в школе сразу говорят: «Эй, парень! Кострова-то – Окунь».

Марина смеялась, слушая слезливую тираду.

– А у других клички есть?

– Записывай. Костров – Борода. Кузнецова – понятно – Кузя. Каракуц – Каракурт. Англичанка, Александра Михайловна Аполлонова – уж до чего красиво и звучно, в честь покровителя искусств.

А ее Половником дразнят.

– И ничего нельзя поделать?

– Пиши жалобы в районо.

Они болтали полчаса, оглашая смехом пустой этаж. Покосившись на часы, Люба встрепенулась:

– Я совсем забыла, зачем к тебе пришла. Идем!

– Куда?

– Как куда? Получать учебники и пособия.

Костров (3)

Спросонья никак не удавалось сообразить, что поменялось в комнате. Костров моргал и перетаптывался на месте.

Мочевой пузырь, поднявший из постели посреди ночи, продолжал сигналить.

Директор помассировал веки.

Глаза привыкали к полумраку. Торчащий за окном фонарь нанес на предметы золотистое напыление.

Что-то не так.

Костров пошарил рукой по щекам, окончательно просыпаясь.

Осознание шибануло в солнечное сплетение – словно многотонный шар на стреле самоходного крана ударил по демонтируемому зданию. Вечером они с Настей видели такую штуковину в выпуске «Ну, погоди!».

Мебель увеличилась в размерах.

Спинка стула теперь доходила до его макушки, а столешница упиралась в подбородок. Постель, только что покинутая, взмыла на уровень двухэтажной кровати. Кровать с двумя ярусами была у Насти – Люба возмущалась, зачем она дочери, но Настя любила спать то внизу, то вверху, под настроение, а Костров продолжал мечтать о втором ребенке.

В боку закололо.

Глаз фонаря таращился через стекло.

Костров попятился – что-то двинулось над головой. Гладильная доска. Он прошел под ней, как под аркой.

В мгновение мебель вымахала еще сильнее. Край простыни, свисающий с кровати, напоминал белое знамя. Чтобы вскарабкаться на стул, потребовалась бы дополнительная табуретка. Столешница парила, подпираемая толстенными колоннами ножек.

Абсурд происходящего не поддавался анализу. Липкий пот выступил на спине.

Выросла не только мебель. Комната, на чью тесноту постоянно жаловались Костровы, приобрела масштабы бального зала в каком-нибудь дворце.