Тревожные видения. Роман

Боязнь насекомых прорасла в ней ещё в детстве из постоянного страха коснуться незащищённой частью тела продуктов их жизнедеятельности. Она ненавидела всех жужжащих и летающих размером меньше воробья из-за следов, какие те всегда оставляли после себя. Ей хотелось убивать их без перерыва. Они же, словно чувствуя исходящую от неё угрозу, её жажду смерти, старались не попадаться ей на глаза, не желая умирать.

Сон – как рукой сняло – ускользнул из памяти без остатка. Бросив тёплую постель охлаждаться, Юля нагая подошла к окну, чтобы искупаться в голубом космическом свете.

Жёлтая луна укрылась рваным облаком. Ещё потемнело – и без того вялые краски сгустились в болотную муть. Именно так источяются тяжёлые будни: понедельники, вторники, среды… Всплывает из глубины свинцовая усталость, укрытая пьяной поволокой, и душит, изрядно утомляя. И ответа вразумительного обычно не находится на вопрос о смысле жизни, который задаёшь себе непрерывно.

Ночь утекала, оставляя по своим берегам грусть от человеческого одиночества.

Сквозь грязное стекло Юля видела бредущих в темноте редких прохожих: сжимаясь в сюрреальные фигуры, они склоняли головы в поклоне неведомому господину – не люди, а тени и клочки тумана. Душа стонала от желания не просто выпить, а нажраться: смешать в ядерный коктейль беленькую, вино, пиво, плеснуть ещё какого-нибудь горючего… Но в холодильнике была только водка – остатки со вчерашнего. Хоть и подступила к горлу тошнота от её вида, жажда пересилила предчувствие желудочного расстройства: водку – в стакан, и сок из подсохшей половинки лимона. Убойное лекарство от скуки. С лёгким головокружением Юля улеглась на старый диван, полный колючих хлебных крошек. Она любила есть на нём: такое поглощение пищи – первобытное и животное, ведь только звери превращают собственное ложе в место для пиршеств. Однако она не полностью уподоблялась безмозглым млекопитающим – читала книги, смотрела фильмы по телевизору: с интересом или без него, но мыслила по-человечески и этим отличалась от Бормана, который сидел рядом, умывая усатую морду жирной лапой, в ногах у божества, подарившего ему только лишь прихотью своей сытную жизнь без нервных потрясений, но о благодарственном молебне и не помышлял сей раб чревоугодия.

– Борман!

Он одарил её полным лености взглядом: чего угодно, как бы хозяйка?

– Иди ко мне, я чухну твой скальп! – Не пошёл, зараза, ему и так хорошо.

Подобное наплевательское отношение к её приказам – о, моя богиня! – задело Юлю за живое.