Аниськин и шантажист

Костя еще помнил: такое чувство он испытывал рядом с матерью в далеких, смутных картинках детства. В этих картинках мама была чем-то вроде прекрасной, доброй богини. Она была огромна, она с нежной улыбкой на лице могла поднять Комарова на руки, и голос ее при этом даже не дрогнул бы, а на лице не появилось бы и тени физического напряжения. С высоты своего гигантского роста наклонялась мама к Костику и говорила что-то очень хорошее, умное и значительное, например, отправляла мыть руки или есть кашу. И Комаров послушно шел в темную ванную и мылил руки ромашковым мылом, потому что ему и в голову не приходило, что приказания богинь могут повергнуться сомнениям.

С годами картинки из детства становились уже не такими размазанными, голос мамы начинал походить на голос обычного человека и звучал уже не гулко, а вполне чисто и звонко. А сама мама становилась все ниже, все человечнее. Пока не стала обыкновенной, доброй, умной, любящей мамой, а не богиней.

А вот Калерия… Костя часто ловил себя на мысли, что она очень напоминает ему богиню из детства.

Когда Комаров ловил себя на этих мыслях, он злился, негодовал, пытался с помощью самовнушения избавиться от навязчивого ощущения. Ему было неприятно, что он, взрослый, самостоятельный мужчина ощущает себя желтым цыпленком рядом с обыкновенной сельской медсестрой. Но чем больше он общался с Калерией, тем больше попадал под обаяние этой девушки-спрута, как однажды назвал ее Костя.

Народное же мнение Но-Пасарана быстренько «просватало» Комарова и Калерию в своих лавочных разговорах, посплетничал, пословоблудил и успокоился.

А чего беспокоиться, если в отношениях молоденького участкового и зрелой медсестры не предвидится никакой динамики? Пусть уж живут, как им нравится. Если и мелькнет в этой дружбе что-то новенькое и душераздирающее, село узнает об этом чуть ли не раньше их самих.

Но даже вездесущий Но-Пасаран не догадывался, что то место в сердце Комарова, которое было отведено под нежные чувства к противоположному полу, было занято почти с первого дня работы Кости в Но-Пасаране.

И занято оно было отнюдь не образом Калерии.

Впрочем, в своем рассказе о Анфисе Белокуровой Костя ни словом не упомянул о дочери ее Калерии. Попади эти сведения Кириллу на язычок – засмеет. Не запутанный узел этого треугольника волновал сейчас Комарова. Его волновала встреча с Анфисой Белокуровой, как с предполагаемым автором анонимного письма.