Сэлмен

Звуки, подобные лаю щенка, пытавшегося заговорить по-человечески, раздавались из уст юноши, но невозможно было разобрать ни слова. Вдруг он распахнул глаза и, пытаясь пошевелить своими приколоченными руками, уставился за плечо мужчины.

– Простите, мистер, – послышался за спиной Сэлмена писклявый голосок. Это был не Тимми, голос медведя был более надтреснутым.

Обернувшись, Сэлмен увидел пред собой маленького пухлого мальчика, который, чинно сложив руки за спину, слегка покачивался вперед-назад, словно метроном.

Поняв, что ему удалось обратить на себя внимание, толстый мальчик самодовольно улыбнулся:

– Я лишь желал узнать, что конкретно вы здесь делаете? – В тоне его сквозила осторожность, как будто он боялся каждого своего слова и ждал, что, не успев закончить, ему в челюсть прилетит жесткий тяжелый кулак.

Но Сэлмен проигнорировал мальчика, так как все его мысли были заняты лишь одним: как помочь распятому юноше, не навредив ему еще больше?

– Что за псих это сделал? – Снова и снова повторял Сэлмен, проверяя прочность креста и гвоздей.

– Вы знаете, что вы совершенно невежливый, мистер?! – Продолжал рассердившийся пухлик, словно кроме них двоих здесь никого не было. – Вы даже не изволили представиться, не говоря уж о том, что вы меня даже проигнорировали.

– Ч-ч-что?! Ты в своем уме?! – Тяжело дыша, спросил Сэлмен, лишь на миг отвернувшись от креста.

– Меня зовут Эдди, и я обожаю эту церковь.

 – Говорил мальчик, пропустив мимо ушей слова мужчины. – За хорошее поведение пастырь даже позволяет мне заглядывать в его черные коробочки, которые он приносит каждый день.

Сэлмена внезапно осенило, и, повернувшись к улыбающемуся толстяку, он спросил:

– Стой, пацан! Так это ты Эдди?! Ты вообще знаешь, что твоя сестра мерзнет одна на улице?!

– Конечно, – воскликнул он и, вдохнув как можно больше воздуха, начал строчить словами, как из пулемета. – Все от того, что она была плохой девочкой.

Том тоже был плохим мальчиком, он меня обзывал толстым говноедом, лишь потому что я присел на его любимый стул. Я извинился, потому что я хороший мальчик, но он сказал, что такому жиртресту, как я, никогда нельзя прощать! Но пастырь это увидел и красиво объяснил Тому, что сквернословие – это очень плохо, а затем отрезал ему язык и пригвоздил к кресту. Я уверен, что теперь он точно сожалеет о содеянном.