Во тьме

Они знают, что умрут, и плачут от страха сильнее, чем от ненависти. Тысячи взглядов блуждают по сторонам, пока стенобитные машины ломают большие ворота. Все кончено. Смерть уже внутри.

Тысячу лет спустя, сквозь густой дым, заволакивающий Бруклин, те же напряженные взгляды, то же глухое смирение, рождаемое ужасом, навсегда отпечатываются на замерзшей бумаге.

Свидетели страдания – фотографии – только что приколоты кнопками к стене, освещаемой полосатыми неоновыми узорами. Над фотографиями видны неровности, из-за этих бугорков на стене белые бумажные прямоугольники частенько оказываются на полу, иногда падают к ней в кофе, особенно когда дверь захлопывается от сквозняка.

Между этой стеной взглядов и четырьмя окнами стоят несколько столов, стулья и даже софа, прожженная сигаретами и усеянная всевозможными пятнами.

В окно видна улица Берген – на ней расположились полицейские машины. В 78 участке Нью-Йорка эту комнату называют «стакан» – когда все в ней начинают разом курить, воздуха не остается в принципе; именно здесь происходят собрания или же временами образуются группы быстрого реагирования, если случается что-то серьезное; впрочем, таких случаев за четверть века было не больше десяти.

Сегодня в своем логове-«стакане» расположилась следственная группа, состоявшая из Бо Эттвела, Аннабель О’Доннел и Фабрицио Коллинза, а также Джека Тэйера, координировавшего всю работу.

Кабинет завален принесенными делами, куртками и пропах дешевыми дезодорантами.

Карикатурист оттянулся бы всласть, если бы решил изобразить эту сцену.

Вначале он нарисовал бы мужчину, чье лицо избороздили морщины, отчего оно стало похоже на старый сухофрукт, – Тэйера. Рисуя Аннабель, он подчеркнул бы ее мускулы – фигуру бодибилдера, сидящего на амфетаминах. Фабрицио получился бы типичным итальянцем: тщательно подобранный костюм, напомаженные волосы, черные очки и неизбежная шляпа-«борсалино», – все противоречило тому, кем он являлся на самом деле. Наконец, лейтенант Бо Эттвел, самый трудноизобразимый. Если бы пришлось все же рисовать его, лишь «Сын Человеческий» Магритта с его «котелком» и яблоком вместо лица соответствовал бы образу Бо, придавая этому необычному персонажу определенную уникальность.

Эттвел поблагодарил собеседника и повесил трубку. Взял клочок бумаги, на котором только что записал имя, и приколол его под одной из фотографий.

– Тридцать четвертая опознан, – прокомментировал он тоном, в котором странным образом соединились гордость и грусть.