Хохот Демиурга. Плаха и Веха

Официантка пожимает плечами:

– Я пиво не пью… Фигура…

Барменша-официантка комплекцией напоминает пузатый пивной бочонок.

– А какое есть местное? – спрашивает Ганин.

– «Очаково», «Васька» домашний, красный, тёмный…

– «Василеостровское» бери, – подсказывает Ганин.

Киваю.

– Всё? – уточняет барменша-официантка и тут же, не дожидаясь ответа, уходит.

– Какие планы? – интересуется поэт.

– Там видно будет.

– Туманно… А я хочу осмотреться, понять, что к чему – кажется мне, в России наступают времена поэтов, грядёт революция – чуешь ее запах? Ты не подумай, все, что ты от меня слышал до этого – пьяное дурачество.

Я и серьезные вещи писать могу.

И не дав вставить слова, декламирует:

Рьяные багряные

Копья, струи, жерди.

Языками рваными

Пьяные сюжеты.

Время болью впитывать,

Ранами дышать.

Сердца ход гранитовый.

Рано умирать…

– А зачем тебе в Питер? – не понимаю. – Постил бы стишки из Риги.

– Зачем? – Ганин немного обижается, но совладает с собой.

 – Мои стихи надо вслух читать, звучание важно – разве не услышал?

Что сказать, не знаю, стих мне понравился, но признаться в этом, да ещё и при моем пути…

– Ты в Питере раньше был?

Кивает:

– Тыщу раз. А ты?

Мотаю головой.

– Ну, ты даёшь! Вещей с собой нет, в городе не был, что делать не знаешь, на туриста не похож – не обижайся, но странный ты какой-то!

Приносят выпить. Пиво вполне ничего. Поэт поднимает рюмку и хочет произнести тост, но у него звонит телефон.

– Так, извини, – Ганин опускает рюмку на стол (который так и не протёрли), отвечает на звонок. Долго слушает, потом что-то говорит, суетливо и взволнованно встает и отходит к окну.

Делаю ещё несколько глотков, дожидаясь поэта и соображая, что же с ним делать… Откровение все не является.

Ганин, не отрывая ухо от телефона, подходит и, прикрывая микрофон рукой, говорит:

– Веха, всё завертелось слишком быстро.

Извини, надо бежать, выступление через двадцать минут.

Протягивает мне руку и, пока я соображаю, что происходит, не дожидаясь рукопожатия, залпом выпивает половину стопки и уходит.

Когда я допиваю своё пиво, остатки водки поэта и расплачиваюсь, от моей единственной тысячи остается шестьсот шестьдесят рублей…

На привокзальную площадь выхожу, не понимая, что делать дальше. Кругом снуют люди, каждый с какой-то целью спешит, мне идти некуда.