Гробы спасения

Он часто представлял себя индейцем – охотником на анаконд, проверяющим сети в узкой глубокой протоке среди густых и диких джунглей, или безумно храбрым торговцем каучука – регатаном, в постоянном одиночестве ежедневно бросающим вызов самой смерти, стерегущей его на каждом шагу в виде кровожадных пираний, ядовитых змей, лягушек и пауков, гигантских водоворотов, внезапно возникающих на речных стремнинах самой огромной пресноводной системы планеты, одураченных им, затаивших жажду мести, недалеких серингейро.

Эти яркие красочные фантазии, всегда переполненные изобилием броских тропических красок и сладких экзотических ароматов, призраками невесомых колибри, свирепых пятнистых ягуаров и ревущих обезьян, помогали ему выжить под холодными тоскливыми дождями на бесконечных посевных и уборочных родного колхоза, на дне окопов и на нарах землянки в промежутках между боями на фронте…

Скрипнула калитка. Дядя Паша повернул голову – это выходили со двора его семнадцатилетняя правнучка Марина, ученица выпускного класса, и ее подружка-одноклассница, одетая в точно такую же короткую джинсовую юбку, что и Марина.

От обеих за километр несло дешевыми духами и крепкими мужскими сигаретами. На дедушку они раздраженно покосились густо подведенными глазами, и у них не нашлось для него ни одного доброго слова. Пошли они, кстати, к третьей своей подружке аналогичного дешевого пошиба, чтобы потом в наступивших сумерках втроем запереться на дискотеку местного районного клуба.

– Маринка, ты к экзамену—то приготовилась?! – сипло прошамкал Павел Петрович беззубым ртом. – А-то на танцы собралась!

– Приготовилась! – не повернув головы, словно собака, огрызнулась Маринка и процедила сквозь зубы, рассчитывая на то, что ее услышит только подружка. – Козел старый – сдохнуть все никак не может!

Подружка хихикнула в ответ, выказав тем самым в своем характере полное отсутствие какой-либо почтительности перед убеленной сединами старостью.

Дедушка догадался, что любимая младшая внучка сказала своей подружке что-нибудь обидное, гадкое в его адрес. Ничья психика так не ранима, как психика стариков, и лицо Павла Петровича исказилось от невыносимой душевной боли, но он по-прежнему оставался мужчиной и солдатом, сумевшим пройти живым через четыре года мясорубки Великой Отечественной. Он справился с собой, и лицо его приняло прежнее безучастное выражение.