Охота

 – Заметив, как Мишка насупилась, он быстро добавил: – Но я очень постараюсь! И обязательно пришлю тебе фотографии, когда сам туда поеду.

– Отлично. – Мишка покрутила крестик на запястье. – Значит, так. Мы ищем высокого, может быть метр восемьдесят пять – метр девяносто, мужчину. Худого, но очень сильного. На шее у него может быть татуировка – черный заштрихованный круг.

Дядя не стал задавать ей вопросов, и Мишка даже немного расстроилась. Она привыкла, что дядя хвалит ее за дедукцию. Но дядя был не слишком похож на себя – и не только из-за усов.

В Питере он как будто стал чуть ниже ростом. Кроме того, Мишке совсем не понравилось то, как он заискивает перед старшим. В Москве дядя Сережа всегда держал себя очень независимо, даже с теми, кто мог прямо повлиять на его карьеру.

Раз уж дядя про нее не спросил, Мишка проговорила свою дедукцию про себя. Вывод про рост Мишка сделала на основании того, как убийца схватился за перила, – всего в одном месте и широко расставив руки. Судя по отпечаткам, ровным, не смазанным, он не перебрался через перила, как это сделала она, а перепрыгнул их.

То, как широко схватился за перила убийца, указывало на рост, а при таком росте даже худой человек должен был бы обладать недюжинной силой, чтобы перекинуть себя через перила. Тучному это бы точно не удалось, к тому же он вряд ли смог бы так войти в воду, чтобы успешно всплыть, – до ее поверхности было добрых семь метров. Учитывая температуру воды, чтобы выплыть после такого прыжка, убийце нужно было обладать мощными физическими данными.

Мишка попыталась представить себе этого человека; он вышел очень похожим на убийцу, которого она ловила летом. Только тот толкнул девушку под поезд метро, а этот разрубил мужчину топором.

Человек, о котором думала Мишка, молился. В комнате было очень холодно, и его голая спина покрылась мурашками, но он не обращал на температуру внимания. Внешний мир, все, что происходило вне его тела, его не интересовали – и его молитва была обращена внутрь, к сердцу, которое билось слишком быстро и слишком неровно.

Если бы человек говорил, то, возможно, он сказал бы молитву, слышанную от отца в детстве:

Миелосердный Боже, Отче, Сыне и Святой душе, отпусти тело раба презренного Твоего и разомкни узы сердца раба Твоего…

Но человек молчал. Его молитва состояла не из слов, а из плавного расслабления мышц, которые за день успели одеревенеть и теперь гудели, словно натянутые струны.