Куликово поле

Не поднимаясь с колен, на четвереньках, опустив голову, под смех присутствующих мурз и ханов, подполз к Мамаю и с таким же благоговением поцеловал полу его кафтана.

– Да живёт наш великий царь долгие лета! Да даст господь Бог наш им долгие лета царствования и лёгкой победы над их врагами!

Сказав это, Захарий смиренно, также на четвереньках, как побитый пёс, вернулся назад. Сев на прежнее место, с благоговением положил руки на свою грудь, в то место, где лежал подарок Мамая.

Поведение русского посла понравилось беклярбеку.

Упрекнуть юношу было не в чем. Ведь слова его, формально, относились к Мухаммед-Буляку, но Захарий смотрел в это время на Мамая, обращая свои слова именно ему, беклярбеку Орды. Титул «царь» грело душу. Но на жалкую лесть прожжённого царедворца не купишь.

Мамай призадумался, погладил свою жиденькую бородку. Юноша, сидящий перед ним молод. А значит, глуп и горяч. Но с каким благоговением он принял стоптанный, вонючий башмак, с презрением брошенный ему, подобно кости, что бросают собаке! Если бы Дмитрий презирал бы Мамая, такой реакции бы не было.

Нет, возможно, посол бы поступил бы точно также, но его неискренность, игра, была бы видна. А этот юноша так искренне восхищается! Так играть невозможно! Мамай сам много раз был на его месте, уж он-то знает правила игры, его не обманешь!

Если глупый юнец восхищается подобным подарком Мамая, значит, Москва его боится. И сам Дмитрий, и его окружение. А раз боится, значит уважает. И благоговеет.

А значит, ей можно будет с лёгкостью навязать свою волю.

Мамай дал сигнал своим воинам, чтобы приняли дары Великого князя.

– Золото и серебро Иджим-Тюряя отнесите ко мне. Остальное возьмите себе, купите уздечки для своих коней.

Приближенные, как стервятники, мигом бросились на дары Великого князя. Глядя на их копошение и мелкие потасовки, Мамай откровенно потешался.

– Спрашивать о здоровье твоего господина не буду даже из вежливости, мне на него плевать! Слишком много возомнил о себе Иджим-Тюряй! Он что, думает, раз одна из его сестёр находится в моём гареме, то ему, на правах тестя, всё можно? Так могу напомнить, что и у Тохтамыша в гареме сидит другая его сестра.

И что же, нам с Тохтамышем теперь надо любить друг друга?

Мамай рассмеялся своей шутке. Приближенные ханы поддержали смех. Мухаммед-Буляк позволил себе лишь широко улыбнуться, смеяться открыто над словами своего приёмного отца он боялся, даже зная, что это шутка.