Несть

Постовой потерял равновесие и упал на пятую точку. Нож по-прежнему торчал из предплечья.

Игнатов набрал полные легкие воздуха и встал в гордую позу, уперев руки в бока.

– Да, денег на вас не заработаешь. Я еще третью затяжку не сделал, а вы уже почти закончили. Откуда такая торопливость? Где же эти переминания с ноги на ногу, взаимные поклоны, угрожающие взгляды! Почему ты, скотина, – он обратился к похрипывавшему сержанту, – не сказал этому ушлепку что-то типа: «Прости меня, но я должен! Честь имею!» и всё такое? А ты, Игнатов-Брославский, почему не ответил: «Пусть победит сильнейший!».

Никакого достоинства, никакого уважения к себе и к сопернику. Вы не рыцари, друзья мои! Вы гопники.

Игнатов непринужденно вдел ремень в брюки. Подполковник был явно расстроен.

– Мерзавец ты, Юрий. Устроил из дуэли какую-то корриду. А этот, – он брезгливо указал на Кротова, – будет разжалован.

Сержант зашелся пуще прежнего. Он поднял молящий взгляд на офицера.

– В… в… в… ря… рядо… рядовые… што… штоли? – голос его дрожал от боли, холода и ужаса.

– Нет, друг мой. Из живых – в мертвые. Игнатов, улетай отсюда. Пулей.

Юрий подобрал куртку и вышел через ворота. Подойдя к своему автомобилю, он услышал два пистолетных хлопка по ту сторону стены. Быстро переодевшись в запасной комплект одежды, он уехал с поста.

Игнатов уже переехал на Левый Берег, когда ему вновь позвонил Барабаш.

– Юра, притормози. Прокуратура нагрянула. Тебя они видеть не должны.

– Почему? У меня с ними всё перетерто.

– Не всё. Приехал Иотаутис. Он тебя не должен приметить – даже издали.

– Ох… Он разве не в отпуске?

– Сегодня с утра неожиданно вернулся на службу.

– Сколько он еще там пробудет, как думаешь?

– Ты же слышал про Иотаутиса – его в дверь, а он в окно. Такая зануда может три часа волынку тянуть.

– Не понимаю, почему он на меня ополчился. Мы же даже не знакомы. Чего он справки наводит постоянно? Чем я его задел?

– Ты, дорогой человек, сыскарь первоклассный, но в психологии человечьей ни черта не смыслишь.

Простые людские эмоции, такие как обида, гнев, ревность, радость и страх не свойственны страдающим профессиональной деформацией, коим является Иотаутис. А я, знаешь ли, и сочувствую ему, и вместе с тем завидую таким толстокожим натурам. Он почти машина делопроизводства, идеальный служащий – не просто ничего личного, но и никакой личности. С тех пор, как погиб Плигин. – Голос Барабаша посерьезнел.