Черная шаль

За столом установилось продолжительное молчание, как это обычно бывало перед крупным семейным скандалом. Тесть напряженно нахмурил лоб и опустил глаза, проявив неожиданный интерес к недоеденному свекольному салату в хрустальной вазе. Тонкие радкины пальцы принялись теребить край скатерти, в огромных блестящих глазах её замелькали темные тени мрачнейших предчувствий и мыслей. И лишь сидевшая неестественно прямо теща, выглядела совершенно бесстрастной и спокойной, уверенной в суетности происходящих до сих пор внутри нашей семьи вздорных крикливых ссор.

Она, медленно поднявшись со стула, первой нарушила молчание, сказав:

– Я, пожалуй, пойду прилягу.

Михаил Иванович живо подскочил, бережно подхватил ее под локоть и проводил в спальню.

Радка молча в упор посмотрела на меня и глаза ее показались мне двумя большими вопросительными знаками, но, похоже, она сама точно не знала – что же ей нужно спросить у меня, а я, соответственно, не знал, что ответить.

– Я боюсь, – наконец, сказала она.

– И чего? – я, как можно беззаботней, задал короткий вопрос.

– За маму, – и изящный кадычёк на тонкой шейке конвульсивно дернулся у нее, – я не могу объяснить почему, но чувствую: ты подстроил маме какую-то очень изобретательную гадость. Ты всегда ее ненавидел, с тех пор, как я тебя с нею познакомила, и – все пять лет, что мы живем вместе. Но ты ведь не только ей гадость сделал, но и мне… Значит – и меня ты тоже ненавидишь…

– Прекрати пороть чушь! – попытался я искренне возмутиться.

– Заткнись и не перебивай! – с неожиданной злобой, напугавшей меня, проговорила Рада, – Не в тебе сейчас дело, не в твоем отношении ко мне и к моим родителям.

Это – тема отдельного разговора, который, конечно же, обязательно состоится позднее. А сейчас я хотела спросить у тебя… Вернее так – я хотела сообщить тебе, что боюсь не только за маму, но и… просто чего-то страшно боюсь – я так маленькая боялась, когда мне читали страшные сказки про злых волшебников и нечистую силу. И сейчас мне кажется, как будто к нам домой кто-то пробрался, кто-то очень и очень злой, страшный, и пробрался он тайно, не слышно! – она замолчала, словно завороженая собственными жуткими словами, настороженно огляделась по сторонам и снова повернув ко мне лицо, спросила: – Ты не чувствуешь подобного страха?

– Нет! – твердо ответил я, но малоприятный холодок пробежал у меня вдоль по позвоночнику, – Ус-спокойся и не пугай меня так больше, пожалуйста, не расстраивай вяскими бреднями.