Десять дней до конца света

Максимум. Тебе уже за двадцать, Валентин!»

Он нашел компромисс. Снял квартирку на другой стороне бульвара, на паях с двумя сокурсниками. Но жить с чужими ему было тягостно. И подвернулся случай: один друг как раз освобождал просторную светлую студию, в которую Валентин просто влюбился, с большой мансардой и стеклянным потолком, наклонным, как крыша теплицы. Он нашел компанию, готовую выступать поручителем для таких, как он, не имевших родственников со стабильным финансовым положением. Собственника его досье устроило.

Мать была счастлива и стала позволять себе новые удовольствия. Даже записалась в хор, о чём давно мечтала. Она чувствовала себя хорошо. Или притворялась, играла роль. Валентину хотелось ей верить, он принял ее игру и уверял, что счастлив, как будто это было первым шагом к тому, чтобы стать счастливым на самом деле. Крепко в это поверив, он убедил себя, что черные годы остались позади.

Звонок из больницы Сент-Антуан будто душем смыл его иллюзии.

Он приехал.

Мать пыталась покончить с собой. Сосед нашел ее без сознания, когда принес ей покупки.

Два дня Валентин был при ней в больнице, потом привез ее домой. Они не разговаривали. Он не знал, что сказать. Судя по всему, Валентин больше не был ее связующим звеном с жизнью. Его было уже недостаточно. Сам не зная как, он предал мать, не смог соответствовать, и она сделала выбор – решила покинуть его.

– Ты не собиралась оставить мне письмо? – спросил он в лоб несколько недель спустя.

Она ничего не ответила, только посмотрела на него с невыносимо грустной улыбкой. Разумеется нет, она не написала никакой записки. Она ничего ему не оставила, кроме молчания в форме знака вопроса и леденящей пустоты, которую, хоть и еще живая, не могла заполнить. Потому что на вопросы Валентина не было ответа. Была только хроническая неспособность жить, несовместимость с окружающим миром, нутряная, глубинная невозможность столкновения с повседневностью своих мыслей.

Прислонившись к дверному косяку, Валентин потирает нос кончиком пальца. В десятитысячный, наверно, раз ему хочется проникнуть под мамину черепную коробку, чтобы понять, о чём она молчит. У Валентина-то нет депрессии. Он любит жизнь. Отчаянно. Хоть и чувствует в глубине души, что никогда не жил на всю катушку.