Время вороньих песен

Я боялась…

…что снова окажусь в той жуткой комнате, душной и воняющей кровью, болью, страхом, от которого сводит скулы, и колени становятся ватными, и я опускаюсь на исчерченный знаками круг из черного стекла, которое растет сквозь меня; и я кричу, но меня не слышно, потому что вокруг четверо говорят как один, а от них ко мне тянутся невесомые темные ленты. Они становятся плотнее, я перестаю слышать, но не перестаю кричать. Мне приказывают беззвучно, и я подчиняюсь. Закрываю рот и забываю себя…

…что снова окажусь в странном месте, где нет света, но полно теней, и я – одна из них, и властный низкий голос читает нараспев на непонятном языке, заставляет слушать; и я не могу не слушать, потому что у меня здесь нет голоса, и потому что от меня к тому, кто говорит, тянутся призрачные нити.

Они становятся плотнее, я начинаю разбирать слова, но по-прежнему не могу говорить. Мне приказывают, и я подчиняюсь. Открываю рот и беззвучно повторяю вслед за ним…

Но еще больше, чем засыпать, я боялась просыпаться.

Потому что всякий раз, перед тем, как проснуться…

Хлопок, рывок, визг, удар, мгновение невесомости, удар, и невероятная тяжесть давит на грудь и нечем дышать. И я не дышу.

…я умираю. А потом открываю глаза и хватая ртом сладкий вкусный воздух, повторяю беззвучно:

– Меня зовут Малена Арденн, мне двадцать четыре, я жена Огаста Арденна, землевладельца из Дат-Кронен…

Чтобы не забыть себя. Чтобы вспомнить себя. Чтобы снова быть живой.

Глава 2. Великое переселение.

Мы поедем, мы помчимся…

Главное, чтобы оленей на пути было не очень много.

Возможно, меня разбудил звук. Странный. Сухой щелчок или хруст…

– Меня… меня з-с-совут Ма-малена Арденн, м-мне двадцать четы… четыре, и я… Я вдова.

Восстановив дыхание, подождала, пока утихнет жжение в груди и перед глазами прояснится… И поняла, что в комнате кто-то был. Не “есть”, именно “был”. Словно животное, знающее каждый миллиметр своего логова, каждый запах… Запах.

Я вскочила.

Рука, не найдя трость на привычном месте у изголовья, провалилась, и я всем весом встала на треклятую ногу, которая конечно же не захотела меня держать. Обломки трости нашлись тут же. Часть лежала у моего носа, а часть под кроватью, будто кто-то торопливо пытался спрятать следы вандализма. Из-под пола тянуло подвальной сыростью и, почему-то, свечным воском. Этот терпкий сладковато медовый флер вызвал странную реакцию – руки покрылись трусливыми цыпками.