Черные перья. Работа для гробовщика (сборник)

В конце концов, теперь ясно, как и почему развивались события.

– Тсс! – Габриэлла воздела вверх руку. – Прислушайтесь. Они возвращаются.

Присутствующие удивленно посмотрели на нее. Всем была известна ее поразительная способность различать в знакомом доме каждый шорох. Это был не столько острый слух, сколько внутренняя работа сложной системы давних воспоминаний и инстинктов. Габриэлла приподняла голову и неловко повернулась в кресле. И, конечно же, оказалась права. Дверь, соединявшая столовую с восточной частью гостиной, дрогнула, ручку энергичным движением повернули, и на пороге возник Годольфин.

– Заходи. Все ждут.

Годольфин держал дверь отрытой, но Филлиды по-прежнему не было видно. Ему пришлось снова выйти и через несколько секунд вернуться, ведя ее за руку. Они выглядели необычной парой, проходя вместе по розовому китайскому ковру комнаты. Годольфин уже не казался изможденным и старым. В его движениях ощущалась живость, и вместе с ним в гостиную словно ворвалась мощная новая волна нервной энергии, напомнив присутствующим, что он все еще оставался незаурядной личностью.

Филлида поникла. Ее потемневшие веки низко нависали над исполненными тоски глазами, а руки безвольно висели. Дэвид придвинул к ней кресло, а Годольфин помог сесть. Его манеры стали по-хозяйски властными, и у Габриэллы, наблюдавшей за ним взглядом рыси, от волнения задрожали руки.

– Ну, так что же? – спросила она.

Вопрос прозвучал сурово, однако служил заменой любым банальным словам утешения или извинениям, и Годольфин, стоявший к ней спиной, проворно повернулся, узнав знакомый голос.

– Это отвратительно, – произнес он фразу, прозвучавшую как хлесткий удар кнута. – Ужасно. Шок для всех вас… И неприятная история для меня. Выход из положения видится один. Это я и пытался объяснить своей жене. Необходимо успокоиться, разобраться в сути таинственных событий, а затем мы с ней попытаемся начать жить заново.

Поза исключительной собственной важности, которую принял Годольфин, могла внушить трепет, как и его иссохшая плоть, туго обтянувшая кости, обветренное лицо, такое худое, что тонкая линия подбородка обрисовалась со скульптурной рельефностью. Шок оказал глубокое воздействие на него самого. Он опирался на трость и превратился в комок нервов, что невозможно было бы скрыть при всем желании.