Вампиры, их сердца и другие мертвые вещи

Мама большую часть своей жизни жила на чемоданах, и иногда я задаюсь вопросом, не поэтому ли она захотела стать юристом – чтобы обрести хоть какую-то стабильность.

– Я была такой дурой, что не выразила тебе соболезнования, когда умерла бабушка Коннор… Мне очень жаль, – выпалила я извинения, прежде чем успела передумать.

Генри пожимает плечами.

– У тебя были на то свои причины.

Слова неожиданно жалят меня. Возможно, он был рад, что я исчезла из его жизни.

– Точно. – Я оглядываюсь на дверь.

 – Прости. Мне пора идти.

Я делаю шаг к двери, но Генри шагает следом за мной.

– Я не хотел… Пожалуйста, останься.

– Мы можем… – я делаю паузу, – мы можем где-нибудь поговорить?

Он ведет меня знакомой дорогой в свою спальню, расположенную наверху. Комната не изменилась, а мне бы хотелось, чтобы это произошло. Стены по-прежнему темно-синие и увешаны плакатами с изображением футболистов. Здесь все еще есть две книжные полки, заваленные книгами. Постер фильма «Другой мир», который я подарила Генри на двенадцатый день рождения, висит на стене.

Нам еще даже не разрешали смотреть этот фильм, когда я подарила ему постер. Знакомая обстановка вызывает дискомфорт, как будто мои кости хотят остаться в этом безопасном месте навсегда, но мышцы напряжены от нервов.

Генри замечает, что я пялюсь на Кейт Бекинсейл в ее длинном кожаном плаще, выделяющемся на фоне полной луны.

– Это по-прежнему единственный фильм о вампирах, который мне нравится, – произносит он.

Это вызывает у меня легкую улыбку. За прошедшие годы я заставила Генри посмотреть множество фильмов о вампирах, хотя он никогда не был большим их фанатом.

– Это же Кейт Бекинсейл, надирающая задницы в кожаном плаще. Что тут не любить?

– Верно, – соглашается Генри. – Ради этого я могу забыть обо всем.

Он плюхается на кровать и смотрит на меня.

Я колеблюсь, когда Генри указывает на место рядом с собой.

– Обещаю не кусаться. – Он пытается рассмеяться и при этом выглядеть небрежно, но напряжение все портит, и его смех переходит в удушающий кашель, пока я сохраняю серьезное выражение лица.

Первый перелом в нашей дружбе произошел здесь: в восьмом классе мы сидели на кровати и смеялись, читая вместе комикс, но вдруг все изменилось. Генри повернулся ко мне с каким-то новым выражением лица; от его взгляда у меня в горле застрял смех, и когда он медленно наклонился, я не отодвинулась. Мы поцеловались. Потом я ушла.