Петербург – город маленький. Серия «Трианон-мозаика»

Настроение мое тоже сменилось, причем на тревожное, стоило мне представить, как я сейчас войду в непомерно высокий вестибюль дома, где живу, и за мной с тяжелым стуком закроются входные двери. Наступит тишина, и шаги по двухцветным плиткам пола, даже самые легкие, станут отдаваться эхом под сводами дореволюционной постройки. Поежившись, я топталась перед дверью нашего парадного, пока на свое счастье не увидела бабульку из соседней квартиры. Она всегда смотрит на мир добрейшими глазами, огромными из-за сильных очков, и, по-моему, никого не узнает.

Я рванулась к ней с искренней радостью, втащила её пакеты в лифт, и потом проводила до дверей.

В нашем коридоре было тихо и темно, только чуть пробивался свет с кухни на другом его конце. Многокарповна сидела у себя в комнате, судя по приглушенному звуку телевизора, и на мой приход никак не прореагировала. А посередине моего кухонного стола красовалась все та же банка кофе. Стало быть, вчерашний сыр-бор разгорелся вовсе не из-за нее? Ну что ж, спасибо и за это, но в логике крепко пьющих людей я точно не разбираюсь.

Насыпав кофе из подаренной банки в кружку, залив его кипятком и наскоро соорудив бутерброд со свежим огурцом, я размышляла, удастся ли мне вернуть к жизни мою старую-престарую джинсовую куртку? Вещей у меня немного, а летних и того меньше. Решено: если отстираются земляные и зеленые пятна, возьму ее с собой в Ригу. Лето в Прибалтике особой жарой не отличается, как и в Питере, и наступившее тепло может оказаться единственным за весь сезон.

Собирая и укладывая вещи, я боролась с искушением позвонить Фильке, чтобы расспросить о вчерашнем молодом человеке. Вместо этого я застыла перед портретом, в тысячный раз перебирая все детали.

Лицо, словно освещенное факелами, узкое, с пристальным взглядом, толстыми, немного презрительными губами над кружевным воротником. Герцог из семьи Медичи. Кого сразу вспоминаешь, называя эту фамилию? Великолепных покровителей искусства или отравительницу Екатерину у Дюма? Столько всего смешалось в представлениях, а еще больше путаницы на самом деле: люди в ту эпоху умудрялись одновременно быть образованными и зверски жестокими, невероятно талантливыми и стать при этом вероломными предателями.

Каким был вот этот, изображенный на портрете герцог, кого любил, кого ненавидел, с кем воевал? Но какое дело мне до того, какую провинцию он мог присоединить или потерять? Главное, что мы никогда не встретимся.