Юность Екатерины Великой. «В золотой клетке»

 – И узнайте, почему задерживается Петр Федорович!

Теперь к Екатерине присоединился склонившийся и трясущийся камердинер, которого ровным, спокойным голосом распекала императрица:

– Если ты будешь так медленно причесывать свою госпожу, я выгоню тебя!

– Помилуйте, виноват, виноват, матушка-государыня! – Камердинер бухнулся Елизавете в ноги, жадно схватил подол платья и припал, лобызая.

– Если ты, бездельник, понял меня, то помилую, если не понял – прогоню! Работать нужно споро, чтобы госпожа не опаздывала из-за тебя и я ее потом не ругала! Ступай!

– А вот и племянничек мой, гляди, Екатерина Алексеевна, бери пример: так спешил, что и одеться не успел!

Великий князь, очевидно, тоже собирался сменить платье, но приказ императрицы явиться немедленно вынудил Петра прийти в шлафроке и с ночным колпаком в руке, который вовсе не соответствовал времени и месту.

Наследник подошел к императрице, весело размахивая белой тряпкой, изредка поднимая ее над головой подобно белому флагу. Он приседал и кружился, с довольно развязным видом насвистывал ему одному известную незатейливую мелодию. Екатерина готова была заткнуть уши, настолько звук резал нестройностью и отвратительным исполнением.

Императрица рассмеялась и протянула племяннику руку:

– Довольно! Оглушил совсем уж, шутник!

Петр встал на колено, облобызал руку; тетушка поцеловала его в лоб, перекрестила и позволила подняться с колен.

И тут началось. Притворно ласково Елизавета для начала спросила:

– Вот что, племянничек, скажи-ка мне, откуда у тебя, негодного мальчишки, взялась смелость сделать то, что ты сделал?

– Явился в шлафроке, государыня? Так лучше быть неприлично одетым, чем разгневать вас! – притворился Петр и живо схватил руку императрицы для нового поцелуя. Но та вырвала и уже сухо пояснила:

– Я была страшно удивлена, когда вошла в комнату, а дверь к тебе, что была забита уж давно, вся в дырках, вся просверлена.

И через каждую дырку видно место, где я сижу по обыкновению.

Екатерина почувствовала, как начали пылать ее щеки, глянула на мужа – у того горели уши, на лице читалось глупейшее недоумение.

– Али забыл ты, Петр Федорович, кому милостью обязан?! – императрица повысила голос, и чем сильнее он становился, тем более увеличивалась бледность, прогоняя красный стыд с лица наследника.