Твоя Мари. Дорога к себе

 – Чего-то хочет, это точно, но вот чего конкретно…

Встаю с дивана, подхожу и обнимаю его сзади за талию:

– Не мучайся, – протягиваю руку и снимаю с крючка нагайку.

Олег удивленно поворачивается и заглядывает мне в глаза:

– Это что еще?

– А что?

– Последние года три-четыре я не припомню за тобой тяги к однохвостым девайсам, кроме кнута.

– Все меняется.

– Мари, это настоящая нагайка, казацкая.

– И что?

– Будет больно.

– Ух ты! – говорю иронично, направляясь к кресту. – Но спасибо, что сказал.

Мне в спину летят латексные шорты, упаковка с чулками и перчатки:

– Это был твой выбор.

Пока переодеваюсь, думаю о том, что, возможно, погорячилась – нагайка у него действительно без дураков, даже не такая, какие делают «тематические» мастера, а казацкая, из особым образом выделанной кожи и со свинчаткой в кончике. Ее, разумеется, Олег убирает – она рассекает кожу даже при ударе в четверть силы. Ничего, справлюсь. Почему-то именно сегодня хочется совсем иной боли, не той, что обычно.

– Руки, – негромко произносит Олег, когда я, одетая, подхожу вновь к кресту. Поднимаю руки, он фиксирует их вверх и присаживается, обхватывая лодыжки кожаными поножами, закрепленными на концах крестовины. – С каблуков не сорвешься?

– Нет.

Он, как всегда, буквально на пару секунд прижимается к моей спине грудью, впечатывая всем телом в крест, и отходит. Слышу звук рассекающей воздух нагайки.

– Нет, все-таки сперва не это… – на спину мне опускается треххвостка – ну, еще бы, Олег никогда не станет по не разогретому телу работать, да еще и нагайкой.

Не знаю, в какую яму я проваливаюсь, но кажется, что тело мое отдельно, а я как бы наблюдаю за ним со стороны. Очень больно, но я совершенно не испытываю желания остановить это, потому что чувствую, какая волна идет от Олега. Человек кайфует от процесса, от зрелища, и его кайф передается мне, заставляя извиваться от удовольствия. На последних ударах не выдерживаю – ору в голос, но это уже даже не от боли… Звук падающего на пол девайса, движение воздуха в мою сторону, и к горящей от боли спине прижимается мокрая от пота грудь Олега.

О-о-о… Мне всегда отрывает голову вот этот мгновенный его переход от звериной жестокости, с которой он опускает плеть мне на спину, к невероятной, нечеловеческой же нежности, с которой его руки обнимают меня. В такие моменты он может просить меня о чем угодно… но никогда, к счастью, этим не пользуется.