Дикарь

А что касается воспитания своим примером, то я не особенно верю в эту теорию, так как в одной семье порой вырастают совершенно разные люди.

Глава 8. Саран

Тимур

Неприятный. Опыт. Он ей неприятен. Вы посмотрите на неё! Королевишна московская! Нет, я понимал, что сам, нарочно старался сделать этот опыт как можно более неприятным для журналистки, и всё-таки коробил тот факт, что она приехала сюда уже с этим предубеждением. Будто я кусок мусора, на который и смотреть противно. С какой стати?!

Мне нужно было утешение, дружеская ласка, порция принятия, поэтому из гостиной я почти сразу отправился к Саран, завернув к себе лишь на минуту – переодеться.

Мою унэтэй не смутишь диким видом, но производить на неё какое бы то ни было впечатление мне без надобности. Саран принимает меня любым. С радостью и удовольствием. Поэтому она до сих пор живёт в моём доме, уже третий год.

Не могу сказать, что я люблю её – возможно, мне вообще незнакомо это чувство. Нет, по юности я влюблялся, даже в алтайских девушек, хотя у них не менее странные лица, чем у Саран, но во-первых, уже толком не помню, как это было: всё-таки больше десяти лет прошло с тех пор.

А во-вторых, я уверен, что это детское чувство и настоящая взрослая любовь – разные вещи. Если, конечно, она вообще существует, а не является просто мифом для запудривания мужских мозгов.

Я надел мягкие домашние брюки и футболку. Обулся в тапки и через потайную дверь в своей комнате проник к унэтэй. Она лежала на оттоманке и со скучающим видом смотрела в потолок.

На ней был надет шёлковый халат, из-под которого виднелась короткая сорочка из того же материала. Глубокое декольте открывало вид на совершенно плоскую, как у мальчика, грудь. Я нахмурился, невольно сравнив её с журналисткой. Там есть, за что подержаться… но ведь не в сиськах счастье, в конце концов!

Заметив моё появление, Саран оживилась, соскочила с оттоманки и в два лёгких грациозных шага приблизилась, повиснув у меня на шее.

– Привет, – сказал я ей по-бурятски.

Унэтэй учила русский, но всё равно до сих пор так безбожно коверкала мой родной язык, что ни взаимопонимания, ни симпатии к ней это не прибавляло. Я забрал её из одной глухой бурятской деревни, где по-русски говорило всего несколько человек, да и то слабо.

– Здравствуй, любимый, – проворковала Саран своим низким, чуть хрипловатым голоском. Он так не шёл к её юной внешности, но что поделаешь? Это её натуральное естественное звучание.