Арка Новой Голландии

Стоял и внимательно смотрел на нее, совершенно и не заметившую как он к ней подошел. Все это ее крайне неприятно поразило. Лера недоуменно, искренне не понимая, зачем он здесь, что делает, и какое имеет право ее разглядывать и с ней пытаться говорить, пожала плечами. Минуту спустя она весьма раздраженно все же ответила ему, надеясь дать понять, что хочет остаться одна:

– Почему Вас это, собственно говоря, интересует?

– Я очень люблю это место, как ни странно, больше других в городе, люблю его с самого своего раннего детства, вообще, сколько себя помню, – тихо продолжал он тем временем, словно, не обратив никакого внимания на прозвучавшие в ее голосе интонации явного неудовольствия, вызванного его внезапным для нее появлением.

Они стояли молча еще какое-то время, вероятно, достаточно продолжительное. По крайней мере, ей, может быть в силу охватившего ее легкого смущения, так показалось. Несмотря на внезапное и ненужное появление постороннего человека, она отчего-то не отходила. Продолжа упрямо стоять рядом с ним, словно назло ему, а, быть может, себе.

И все происходящее, отчего то, напомнило ей, неожиданно, детскую игру в «гляделки», когда два участника садились напротив и смотрели в упор друг на друга. Проигрывал тот, кто первый не выдерживал и моргал. Она всегда побеждала. Вспомнив давнюю, полузабытую теперь игру, Лера чуть улыбнулась.

– Как ни странно, я тоже с детства, – произнесла, вдруг, неожиданно, для самой себя совершенно спокойно и миролюбиво. – Иногда бываю здесь, правда, в последние года три очень редко, видимо становится некогда, – добавила, словно немного подумав о чем-то своем.

Потом они снова надолго замолчали. Стояли, облокотившись на невысокие чугунные перила, задумчиво и неотрывно глядя на огромную лаконичную арку, возвышающуюся напротив и отражающуюся темным силуэтом в мутной воде протекающей неширокой реки. В мощном ее пролете виднелся, какой-то иной, сокрытый мир, где узкая протока, извиваясь между пустынными, казалось, островами, терялась в их извилистых берегах.

И виднелся тот кусочек Петербурга, куда нет никому, никогда, никакого доступа. И это усиливало царившую здесь всегда атмосферу некоей таинственности, словно напоминая, что еще очень многое им не известно и, может быть, это ускользающее знание и делает город не понятым до конца. И вместе с тем неожиданно возникало чувство, какой-то непонятной избранности и причастности тому, о чем другие и не догадываются вовсе.