Цветок бархана

Однако если вдохнуть ее чуть глубже – на языке проступает привычная горечь, и голова начинает неизменно плыть… Подаренный тимьяном дурман постепенно притупляет голос чароведской метки, но и ему не под силу заглушить его целиком, полностью.

Приходится расцепить пальцы. Оставить Варру позади, у верблюжьего камня, и пообещать: если повезет, Гюрза вернется. Найдет торговца и проведет его по безопасной границе. Если нет…

Сообщник против. Пытается сдержать ее, гневно шепча, чтобы она не глупила. И даже уговаривает: на сей раз мягко, как ребенка.

Случись ему так говорить с ней в старом схроне, фата бы послушала, но тут понимает: нельзя. Сеть здесь, а сонный камень – в казармах. И у Гюрзы с собой лишь отцовская кровь.

Наверное, делать того не стоит, но… Аниса возвращается. Приподнимается к самому лицу торговца, случайно задев успевший стать колким волос, и шепчет:

– Дальше – одна. Доверься.

Стражница не знает, можно ли верить случайному человеку, и способен ли на то Варра. Знает только одно: если силки сомкнутся сразу вокруг них обоих, выжить не удастся никому.

И потому Гюрза уверенно делает новый шаг. Остановку – как танец. И еще один шаг.

В причудливом узоре из шагов-остановок кистью служит Анисин сапог, а полотном – пористый камень. Картина эта нравится любопытному ветру, который мелодично шуршит под сапогом мелкой пылью.

Ветер поет. Колкие песчинки – тоже, и во всем этом великолепии Гюрза делает последний шаг. Дальше нельзя, дальше – мрамор. А она умеет говорить только с песчаником – простым, как и сама фата.

Получится?

Аниса не знает. Лишь надеется, что отцовская кровь спасет ее и на этот раз, хотя разум и кричит об обратном. Однако Гюрза осторожно опускается к земле и нежно касается теплом прохладной белизны крупных пор. Голоден? Сейчас.

Песчаник отзывается не сразу. Он чужой и дикий, и подчиняться дочери каменщика не желает. Почему? Теперь фата знает точно: камень не любит людей. Давно, еще с тех времен, когда и сам он тоже был молод, красив. Пока не обзавелся теми глубокими сколами, в которых теперь обжились тысячи вертких жуков.

Камень помнил былое. Жирную землю Эн-Ниля, подземных родников которой ему хватало вдоволь. И жаркое солнце в прозрачной синеве неба. Помнил голоса людей, что вдруг позвали его из-под песка. И запах волов, в тележках которых он томился долгими ночами – пока не прибыл в Халифат.

Помнил обещанное.

Он хотел однажды стать домом: стенами и крышей, и даже полом – только чтобы для людей.