Цветок бархана

– Джинное, – с пониманием тянет мухтарам, провожая взглядом блеснувший амулет. – А я все не мог взять в толк, как так случилось: вот ты есть, а вот и нет тебя. Где взяла?

Взгляд Гюрзы останавливается на решетке.

За стойбищами членистоногих – западная стена. Высокая, не в пример южной, и оттого лишенная ворот с герсой. Четыре сторожевые башни ее сейчас полупусты: со стороны Западной Развилки в Пустыне можно встретить лишь караваны, и потому огонь в узких  бойницах горит не во всю мощь.

Человеку эту стену не одолеть – это Аниса знает не понаслышке.

Но рядом с ней – верный Ияд, а во дворе – торговец. И если им удастся сбежать…

«Не удастся», – подсказала память. – «Помнишь? Ты однажды уже пробовала»…

…Аниса Аль-Бина помнила тот год урывками.

Свой седьмой день рождения и материнский смех. Отцовский подарок, за которым они ходили к торговым рядам на рассвете.

Ту шкатулку из спелого янтаря она заприметила почти сразу, сама, но попросить справедливо не решалась: за смоляной камень торговец запросил целую пятерку золотых динаров.

Наверное, это было много, раз отец спросил, не желает ли она выбрать что-то еще. Дочь даже согласилась: желает. Однако отойти от чудесной вещицы уже не смогла: так и стояла, бережно касаясь тонкими пальчиками ребристой крышки.

Желанную шкатулку отец ей все-таки купил…

Резной ларец фата по праву считала наибольшим в своей жизни сокровищем… пока не разглядела внутри него россыпь крупных медовых бусин. Золотистые кругляши, конечно, еще стоило нанизать на прочную нить, но разве ж это сложно?

Подарку Аниса радовалась всей душой.

Быть может, потому, что чувствовала: тот в ее жизни – последний.

А потом как-то сразу пришла болезнь. Точнее, не сразу, конечно, но память о другом не сообщала. И потому фата, закрыв глаза, видела горящие жаром тела на улицах Старого Города. И два холодных – совсем рядом.

Следом память терялась. Шла темными пятнами, в которых Анисе было по-настоящему горячо, и сменялась редкой дурнотой.

Иногда в той проступало лицо мухтарама Дагмана, но голод, к тому моменту ставший почти нестерпимым, все стирал.

Позже ей говорили, что наставник спас ее. Пожалел, подобрав с гниющих мертвыми телами улиц Старого Города, и привел во Дворец. Только этого фата уже не помнила: к тому времени болезнь полностью завладела разумом, и она то видела золотую резьбу дворцовых стен, то забывалась в горячке.

Первый год в казармах почти не запомнился Анисе.