Ярослава. Знахарка

Многие бабы не дождались нареченных, что навсегда остались в землях Степи. И нынче, когда наступило затишье, понимали: дитя блудницы – ничто по сравнению с карой небесной.

– Оставь! – Прокричал кто-то из толпы. Голос женский, хоть Анка и не узнала, чей.

– Если старая Крайя хочет, пусть берет дитя! – Литомир, деревенский староста, решил за селян. Он был мужиком лихим, и лихость его угадывалась что во взоре диком, что в сбитой кряжистости фигуры. А оттого с ним и не связывались, почитая не только за старосту – за хозяина Светломеста.

Несколько голосов ободряюще прокричали согласие, и люди стали потиху расходиться. Только храмовник остался:

– Ты навлечешь на нас гнев! Отдай младенца, и я навсегда оставлю тебя в покое!

Но Крайя не слушала. Она никогда не была матерью, но лицо малечи до сих пор стояло у нее перед глазами:

– Я помру за нее, Богослав. Запомни это.

И старуха ушла в дом, оставив удивленную Анку таращится на храмовника.

***

Руки двигались сами собой.

За то время, что Мара жила с Крайей, та успела полюбить девку. Да и как не любить-то? Такого кроткого нрава поди поищи – все одно, не сыщешь. Немногих на своем веку привечала знахарка, да только все сгинули. Вот и эта в могилу сошла…

Ночь подходила к концу, небо тут и там вспыхивало красноватыми всполохами. А Крайя торопилась. Уж как не поспеет…

Знахарка понимала: ворожба, родящаяся в час Симаргла, проведет девку в Туманный Лес, передаст в руки Хозяину Стылой Избы. А уж он не обидит, пожалеет сироту.

Укроет и перинами пуховыми, и шкурами меховыми. Не останется Симаргл равнодушным перед красой юной. Да вот коль заплутает Марка, не найдет дороги…

Она бросила короткий взгляд на тощее тело, замотанное в белую холстину. Через годину за ним придут. Унесут на капище, засыплют землей и разойдутся по домам, позабыв о поминальной вечере.

И ей поспеть бы…

Красная нитка сплеталась с синей. А знахарка все читала слово. Раз за разом. Узелок за узелком.

Наговором, приказом, заклятьем питала жгущую пальцы нить. И та сверкала, впитывая ворожбу. Вспыхивала, кололась.

Рвалась на волю. Вилась, словно бы живая.

И тяжко было знахарке удержать такую мощь. Пальцы схватила судорога, а старуха наклонилась к наузу, укрыв его телом. Выждала. А как пальцы снова стали гореть – продолжила.

Красная нить – обещание жизни младенцу.

Синяя – чтоб удержать сухие листья ольхи, дерева покойницы родового.

И желтая.