Ярослава. Ворожея

Почти таком же, как то, что оставила она в Светломесте – с изваяниями богов древних, что души детей своих берегли.

Да только на погосте этом ни одного камня исполинского не осталось – Ярослава чуяла это. Отголоски силы таяли, шумели мягко, напоминая, кто здесь был хозяином. А вот самих богов унесли – выкорчевали подобно траве сорной.

И Ярослава поняла: дурно это, нехорошо. Потому как защиты капище лишилось, а с нею – и покоя для душ умерших.

Яра обернулась.

Низкие холмики, занесенные снегом.

И камни могильные со знаками обережными почти не видны. Да только одна могила черным зевом раскрыта. И страшно Ярославе, а поделать ничего не может: так и стоит пред нею, исхода ожидая.

А в могиле той копошится что-то. Хрипит, сердится.

И земля стылая ледяными комьями летит наружу. А с землею – плоть старая, истлевшая.

Приступ дурноты накатывает на Ярославу горячей волной, и она сгибается пополам, отплевываясь горькой жижей.

А то, что рвало мерзлый грунт на куски, затихает. Успокаивается словно бы. И ворожея уж думает, будто бы ей будет дано покинуть дурное сновидение, как тонкая ладонь, измазанная чернотой земли и праха, хватается за снег у ее ног.

Яра задыхается. Сердце пропускает удар, а потом колотится с удвоенной силой. Снова замирает и снова дрожит. А вторая ладонь хватает воздух у ее ног.

И тогда показывается хозяйка.

Ярослава не разумеет – чувствует, что перед нею – нечто гиблое, неживое.

А ведь Крайя учила ее не бояться мертвяков, потому как они никому уж вреда не принесут. Да только от этой вот страшно…

За рукою – рука, и пальцы истлевшие, костлявые цепляются за землю стылую подобно звериным. Оставляют когтями длинными рваные раны, и земляной плоти – Ярослава чует это верно, – то не по нутру.

За снежной насыпью появляется голова, и волосы девичьи длинные в косы тугие вплетены. Косы едва держатся на черепе, потому как и кожи-то на нем уж едва осталось.

А вот глаза…

Застыли, вытекли да сгнили давно. И нынче в них живет мрак.

Мертвая девка скалится островками зубов старых. А потом и вовсе хохочет, хоть и смех этот выходит не смехом вовсе – стоном.

Слюна цепочкой кровавой тянется по снегу белому, которого меж ними с Ярославой почти не остается.

Она ползет подобно змее, и Ярославе становится ясно: девка гадюшницею стала.