Лягушонок и Мистер Совершенство

Да я и сам постоянно издевался над навязанной мне сестренкой, но в тот момент почувствовал себя странно, холодок прошелся по коже, возмущение поднялось внутри и одновременно брезгливость, будто кто-то затолкал мне под футболку целую кучу слизней. Внутри появилась непонятная злость, видимо, я полагал, раз мне навязали эту рыжую нелепость в сестренки, значит, только у меня должно быть исключительное право ее мучить, ее наказывать… и спасать.

Лягушонок всегда была безбашенной, бесстрашной, сумасшедшей. Помню, как она кинулась на главную обидчицу и повисла на ней, вцепившись в волосы.

Фирменный лягушачий прием. Ее пухлый кавалер не обладал такой храбростью, жалобно скулил, размазывая сопли по щекам. Обидчица взвыла от боли, а Инна стала ее колотить и царапать, словно не маленькая рыжая лягушка, а разъяренная тигрица, защищающая своего детеныша.

С этим толстяком она до сих пор дружит, правда, по прошествии времени, с ними обоими случились удивительные метаморфозы.

– Что здесь происходит?! – грозно крикнул я.

Круг мучителей распался, кто потрусливей на всякий случай отбежал подальше.

Обхватил рыжую бестию за талию и попытался отодрать от обидчицы. Хотя сейчас было совсем непонятно, кто кого обижает.

– Лягушонок, что ты творишь! Отпусти ее, бешеная, все волосы выдерешь. А у они у нее и так реденькие, косички, словно крысиные хвостики, будет еще с проплешинами ходить.

После моих слов девчонка в цепких лягушачьих лапах зарыдала еще сильнее.

Но «любимая» ненормальная сестренка не слышала, продолжала лягаться и тянуть за светлые волосы.

– Сама ты такая! Сама ты рыжая, точнее блондинистая уродка и дура! – словно в беспамятстве выкрикивала Инна. – Сама ты такая!

– Лягушонок, отпусти!

– Лягушонок, – засмеялись вокруг.

Мучители недалеко разбежались, конечно, ведь это так интересно: понаблюдать за потасовкой двух девчонок.

– Хватит, чего вы тут столпились! Глазеете! Уходите! Чтобы я больше никого не видел рядом с рыжей, а то приду и уши надеру! Каждому!

Девчонка в руках сводной сумасшедшей уже откровенно истерила, рыдала навзрыд.

– Инна, – почти ласково прошептал я,– отпусти, ты ведь добрая девочка. Не уподобляйся ей.

Тонкие пальчики разжались, по щекам с редкими бледными конопушками покатились слезы. Заплаканная, с перекособоченной, кое-где разорванной одеждой, торчащими в разные стороны рыжими спиралями волос, она вызвала еще больше брезгливой жалости.