Многоточие росы. Серия «Трианон-мозаика»

Ника дернулась, пытаясь вырваться, и с испугом залепетала:

– Ты что… Ты зачем…

Она замолкла, поняв, что слова бессмысленны, и молодой человек не слышит ее, как вообще не воспринимает ничего вокруг. Глаза его блуждали, словно он несколько раз перевернулся через голову и теперь не ориентируется, где верх, а где низ. От него сильно пахло коньяком, и Ника с ужасом поняла, что винить ей, кроме себя, некого: сама затащила его к себе, сама раздела, уложила, вдобавок напоив на пустой желудок.

Помощи ждать неоткуда, но остается последний шанс избежать того, чего она вовсе не хотела. Почувствовав, что его длинное, твердое бедро настойчиво раздвигает ей колени, Ника громко сказала обыденным, нарочито будничным тоном, как взрослый, который обращается к набедокурившему школьнику:

– Алексей! Опомнись, ты что творишь? – и даже слегка расслабилась, перестав сопротивляться. Удивительно, но это сработало.

Он словно пришел в себя, резко отпустил Нику и сел, отвернувшись.

Помолчал, низко уронив голову, и проговорил глухо, не рассчитывая на то, что она услышит:

– Я никому не нужен… И тебе тоже…

Она не столько услышала, сколько догадалась. Теперь ею овладело настоящее отчаяние, граничащее с паникой. Наружная стена номера как будто стала прозрачной, настолько явственно Ника представила кряжистое старое дерево и жуткую петлю, скрученную из слишком грубой и жесткой веревки. Должно быть, потому петля и не затянулась как следует, и Ника смогла помочь этому несчастному мальчишке не задохнуться… Но петля так и свисает, белея в темноте, с толстой ветки, и Алекс опять туда пойдет, и у Ники не хватит сил в этот раз его остановить: он намного больше нее и в несколько раз сильнее.

Ника, встав на колени, метнулась к нему, сбивая и без того мятое покрывало, вцепилась в голые плечи, едва не протыкая кожу, не замечая, что впивается ногтями, и, судорожно вдохнув, выдохнула громким шепотом:

– Мне ты нужен… Мне!.

.

1927 год

«Мой отец умер в самом конце 1917 года. Его жизнь прекратил грипп, прозванный испанкой. Мама пережила его всего на два месяца, унесенная тем же самым невесть откуда взявшимся поветрием. Я тогда остался совершенно один, если не считать какой-то двоюродной тетки, которая была приглашена матерью ухаживать за заболевшим отцом, да так и осталась в нашей квартире.