Либерия

Парень уже не чувствовал, как целовальник, словно цепом, молотит по его безжизненному телу тяжелой кованной кочергой.

– Вот же, чертяка! Чуть всех тут не угробил, – бормотал Лапша, с трудом поднимаясь. – Даже сонный отвар на него не подействовал. А мне, видно с перепугу, показалось, будто у него клыки выросли, и глазищи адским огнем сверкают. Ну, все, думаю, конец мой пришел. Чай, не оживет?

– Не оживет, – ответил Митроха, отбросил в сторону кочергу, вытер дрожащие, липкие от крови руки вышитым рушником и рухнул на лавку.

 – Вон, я ему башку-то как раскроил. А Жирдяй-то как?

– Да, похоже, помер, – староста, охая и держась за поясницу, склонился над подельником. – Об сундук, стало быть, ударился, да шею-то и сломал.

– Что теперь делать будем? – целовальника трясло так, что стучали зубы. – Удумал же ты, Лапша! А ну, как прознает кто? Или баба твоя сболтнет?

– Кто прознает-то? Тут только мы с тобой. А баба не сболтнет – знает, если рот откроет, мигом вслед за этим отправится, – староста кивнул на окровавленное тело.

 – Хватит рассиживаться, давай-ка приберем здесь, пока не рассвело. Немчина этого за деревней в сугробе прикопаем. Только раздеть надо сперва – одежка у него справная, хоть и попортил ты ее малость. По весне вытаит, так о нем уж все забудут. А и вспомнят – наше дело сторона. Ушел из села, а кто его упокоил – бог знает. Жирдяя, думаю, тоже в сугроб надо сунуть. Родни у него нет, никто, поди, и не хватится. Скажешь, коль спросят, мол, в Москву подался.

Митроха, казалось, не слушал старосту.

Он сидел на лавке качал головой и причитал:

– Ой, грех! Грех-то какой… – потом встрепенулся и поднял голову. – А ведь грех-то на мне, Лапша, стало быть, и доля моя побольше твоей должна быть.

– Да какой грех?! – Староста уже совсем оправился и даже повеселел. – Чай, не наш он, чужой. За колдуна, вон, вступился, так, может, одного с ним поля ягода. Так что, нету никакого греха! А с деньгами потом разберемся, сначала надо мертвяков прибрать. Да, и нечего пока монетами звенеть, а то донесет какой-нибудь доброхот отцу казначею, так тот все к себе приберет.

Знаю я его, прощелыгу! А деньги пусть пока у меня в сундуке полежат.

– А чего это у тебя?! – взвился целовальник.

– Не ко времени ты, Митроха, спор-то затеял. Давай, лучше помоги мне.

Староста склонился над Алексеем, стягивая с него окровавленную рубаху.

Глава 2

Тела не было, лишь чуть теплилось сознание, вмороженное в глыбу льда.