Пандем

Девушке было лет шестнадцать, она обогнала автобус, пока тот стоял на остановке, а потом автобус обогнал ее; Артур страшно боялся, что она свернет на перекрестке, но она не свернула. А на следующей остановке он окликнул ее, и она остановилась, потому что Артур был недурен собой и очень, очень обаятелен…

Потрясение его было даже сильнее, чем тогда в первый раз. Внутри своего мира он парил над горами, видел себя справедливым и милосердным государем, и ее ужас – уже потом, когда на небе зажглись звезды и над разогретой июльской землей почему-то запахло подснежниками, – был щемящим и щекотным, и она тоже в какой-то момент поняла его, и тоже покорилась полностью, как и следует покоряться государю…

Спустя два дня он прочитал в газете подробное описание того, что случилось той ночью в лесу, на берегу озера, неподалеку от железнодорожных путей.

Он пришел в ужас и целый год жил в страхе разоблачения.

А спустя еще год он женился на своей теперешней жене. И у них родилась дочка. И он удерживал себя, не позволяя внутреннему миру брать над собой верх.

И отворачивался, если видел девушку на велосипеде.

Дочке было пять лет, а Артуру тридцать. Он пришел забирать ее из детского сада, а в это время в соседнюю группу приехала за младшим братишкой старшая сестра. Ей было пятнадцать лет, ее трикотажные спортивные штаны, подвернутые до колен (чтобы не попали в велосипедную цепь) сидели низко на талии, оставляя открытой полоску загорелой спины.

Через десять дней ее объявили без вести пропавшей.

И так и не нашли; все это время Артур умирал от страха, под разными предлогами не ходил за дочкой в сад, в конце концов уехал в командировку на месяц – но страхи были безосновательны, потому что никто-никто ни о чем его даже не спросил…

Теперь его дочке было четырнадцать. Она не догадывалась. Как и жена, прожившая с ним полтора десятка лет. Как и шеф, полагавший Артура не слишком талантливым, но честным и старательным работником. Как и никто-никто из людей…

Пока никто не знал, Артур мог жить в собственном мире, фантазировать и полагать прошлое плодом своих фантазий.

Пока никто не знал, Артур не был ни в чем виноват – ведь и цари древности не имели за собой вины, оставляя на постели остывающий труп рабыни. Традиции, обычаи, законы делают нас виноватыми, а вовсе не поступки; никто из тех, кто мог бы осудить Артура за учиненное им, не знал…

Кроме Пандема.

Пандем знал об Артуре все.

И с этим знанием мир изменился.