Скрут

«…для предания справедливому наказанию… Ивилина Ушко, беглая, шлюха, повинная в…»

Длинноволосый усмехнулся:

– Повезло тебе, Игар… Ладно, глазами-то не бегай… Дело есть.

«Разыскивается для предания справедливому наказанию беглый послушник Игар, прозвища не имеющий, восемнадцати лет… Росту среднего, телосложения тощего, глаза имеет серые, волосы русые, нос прямой… Приметы особые: таковых не оказалось. За оного назначена награда сто полновесных золотых, а если кто укажет на…»

Игар очень хотел надеяться, что на лице его, отмеченном кровоподтеком, не отразилось паники.

Обладатель тусклых волос, вальяжно развалившийся на столе; толпа просителей в приемной, стражник у входа… Сколько времени понадобиться блюстителю, чтобы отставить вязание и схватить свою пику?..

…Сто полновесных золотых! Он в жизни не видел столько денег сразу. Кто платит? Перчатка Правды? Княгиня, или, может быть, та, оскорбленная, у которой корова в розарии…

Длинноволосый таинственно улыбался; Игар отвернулся.

Святая Птица, а мне-то нужна была одна только, одна серебряная монетка, чтобы подкупить писца и проникнуть к архивариусу…

– Лови!

Игарова рука сама привычно вскинулась и перехватила в воздухе тяжелый звякнувший мешочек. Длинноволосый удивленно поднял брови:

– Ого! А я думал, упустишь… Или ты денежки не роняешь, а? В мешочке явственно прощупывались ребра монет. Некоторое время Игар тупо позванивал невесть как попавшим к нему богатством.

– Ловок ты, – заключил длинноволосый, получая удовольствие от Игарового замешательства. – Ловок… Нынче в трактир пойдешь. Вина закажешь, нажуешься вдоволь – только пьяным чур не напиваться!.. И примешься градоправителя ругать – мол, налоги высокие, всякое там… Законы опять же плохие… Народишко встрянет, и себе ругаться будет – а ты замечай, кто более всех болтает. Как зовут, какого цеха… Потом ко мне придешь – я добавлю. Денежек добавлю – и проваливай на все четыре… Понял?

Игар не понял.

Он вообще плохо сейчас соображал, и смысл обращенной к нему речи ускальзывал, терялся за шевелением тонких губ и покачиванием ноги с коричневой подметкой; все силы шли на то, чтобы сохранить прежнее выражение лица. Он чувствовал себя голым, выставленным на всеобщее обозрение со своими глазами, волосами и отсутствием особых примет, но главное – о дурак! – именем, именем, которое он так и не удосужился себе придумать…

Нога.