Лик полуночи

Любой прямой контакт между драгоценными камнями и кожей заставил бы его кровь вскипеть.

– Что произошло? – твердо спросил он. – И зачем вам надевать такие вещи в котерию для молитвы? Как… кто вас порезал?

– Ты же починишь меня, Луи? Тебя же зовут Луи, правда?

– Шарбон. Мсье или мастер Шарбон.

От тона, которым она произнесла его имя, щеки и шею его полыхнули еще больше, чем от скрытых под платьем камней похоти.

– Он сказал, что ты меня починишь. И они тоже говорили.

– Кто? О чем вы говорите?

Она выглядела вполне здравомыслящей.

Как бы ни воздействовали на нее камни похоти, в них залючалось маловато эмоций, чтобы подавить здравый смысл.

– Зашей мне ногу так, чтобы не осталось шрама.

– Я не могу гарантировать…

Она приподнялась на локте.

– А почему ты думаешь, что я не споткнулась о валун?

– Это явно ножевое ранение. Кто вас порезал? Муж? Матисс?

– Люди говорят, что вы хорошо знаете человеческое тело, – она многозначительно подвигала бедрами.

 – Это правда?

– Да, я хорошо знаю анатомию, – коротко ответил он.

Такие вопросы ему обычно задавали перед тем, как предъявить обвинения.

– Некоторые люди ставят под сомнение методы, которые я использую для обучения или для анатомирования, но я все делаю в интересах исцеления…

– Значит, ты знаешь, где все находится? Каждый орган? Каждая кость?

– Да.

– И ты режешь людей, чтобы это выяснить? Ты извлекаешь тела из песка, чтобы изучать их?

Из раны на ее ноге все еще текла кровь.

Он попытался сосредоточиться на этом, чтобы не слышать всех голосов – воспоминаний о них, витающих в голове. Голоса называли его исследования «больными» и «извращенными» и при этом не брали в расчет жизни, которые он спас на основании своих знаний, предположительно полученных нечестным путем.

– Мои эксперименты проводились на трупах, все семьи соглашались, – почти, почти все. – Я не сделал ничего плохого.

– Конечно, нет, – сказала она, садясь и дотрагиваясь до его щеки. – Но только не в глазах закона.

Он отступил от стола. При каждом ее движении в его груди завязывался неудобный узел. Дыхание становилось поверхностным и частым, но он заставил легкие работать в устойчивом медленном ритме.

– Я понимаю, – сказала она торжественно. – Ты делал то, что считал должным, что другие отказывались делать. Только для того, чтобы стало лучше.