Верю – не верю

А это просто порнография! И за это Букера?! Лучшая книга в России?! Ну что ты хохочешь? Я тебе больше ничего не стану рассказывать!

– Ой, я не могу! Погоди… Аж до слез! Сто лет так не смеялся! Значит, ты этой бабульке за ее же деньги подсунула порнуху?

– Да ведь я же не знала! Говорю тебе, сама не читала, только успела в Интернете список финалистов Букера посмотреть. Мне и в голову не приходило… Так неудобно!

– Неудобно спать на потолке. И еще штаны очень неудобно через голову надевать. Были бы на мне сейчас штаны, я бы тебе показал…

– Да ну тебя! Отстань!

– Нет уж, нет уж! Давай разберемся.

Я все равно не отстану. По-твоему, анальный секс, как ты выразилась, гадость, да?

– Не буду я про это разговаривать. У тебя ни стыда, ни совести нет!

– Все тебе досталось. Итак, во-первых, это не гадость и никакое не извращение, а очень даже… и не смей затыкать мне рот, я еще не договорил! А во-вторых, ты совершенно права: зачем нам про секс беседовать, если мы можем на практике все уточнить? Суха теория, мой друг, но древо жизни пышно зеленеет.

Кто сказал?

– Гёте.

– Машуня, ты потрясающая! Я дожил – нет, смотри, смотри, вот здесь и здесь – до седых волос, но никогда не встречал женщину, которая, лежа в постели с любовником, будет разговаривать о судьбах русской литературы, о Букеровской премии и о Гёте. И еще ты знаешь, я уже давно не видел, как женщины краснеют. Теперь ваш слабый пол любого мужика в краску вгонит.

– Сереж, я дура, да? Прости, пожалуйста.

– Ты не дура.

Ты моя умница. И красавица. Ты самая лучшая на свете. Я тебя очень, очень люблю. Хотя ты почему-то не отвечаешь мне взаимностью.

Это была странная комната. В ней не было углов, стены плавно переходили одна в другую, воспроизводя примерные очертания неправильной формы кабачка. Мебель тоже без углов: несколько столиков с хитро изогнутыми столешницами и кривыми ножками прятались между мягкими креслами обтекаемой конфигурации. И даже часы на стене, показывавшие половину девятого, имели форму капли.

К тому же все в этой комнате, включая бамбуковые обои на стенах и тяжелые портьеры на окнах, было зеленым, являя собой палитру оттенков от наивно-весеннего до солидного болотного. Преобладал, однако, респектабельный темно-зеленый.

В креслах полулежали люди разного возраста, у которых имелось нечто общее, – зеленоватый цвет лица, составлявший прелестную гармонию с общим колоритом. Возможно, виноват в этом был мягкий свет настольных ламп с зелеными абажурами.