И грянул выстрел

Я частный детектив, меня зовут Татьяна Александровна Иванова, и я расследую убийство Александра Кирилловича Самохвалова. Я опрашиваю всех, кто был в тот вечер в коттедже в поселке «Радуга». Поскольку вы были в числе приглашенных на день рождения хозяина коттеджа Черемысленникова Владислава, то вот сейчас мне необходимо с вами поговорить. Кстати, Черемысленников арестован по подозрению в убийстве Самохвалова. Вам это известно?

– Арестован? Нет, я об этом впервые слышу. Ну, ладно, проходите, поговорим.

И Акулиничев пошел вперед. В самой мастерской – большом помещении не менее тридцати метров – было, напротив, очень светло по сравнению с коридором. По стенам стояли картины, их было очень много. Кроме того, в мастерской находились и другие предметы: какие-то вазы, судя по всему, из гипса, а также шары и подсвечники. Наверное, для создания соответствующего антуража.

Центр комнаты был освобожден от нагромождения всяких разных предметов. В нем находились мольберт и старинное на вид кресло, обитое синим бархатом.

В кресле сидела обнаженная девушка. Модель была неправдоподобно худой, ключицы выпирали, ребра можно было пересчитать. Единственное, что притягивало взгляд, – это роскошные густые длинные рыжие волосы и зеленые глаза. Волосы, как покрывало, окутывали, насколько это возможно, девушку. Мне показалось, что они в какой-то мере служили ей пледом, поскольку модель явно замерзла. Об этом свидетельствовала «гусиная» кожа, покрывавшая худые, как спички, руки позирующей. «Интересно, он, что же, пишет портрет зеленоглазой и рыжеволосой заморенной голодом ведьмы?» – подумала я.

– Ты, Моника, ступай, налей себе чай, – распорядился Матвей.

– Спасибо, Матвей, – неожиданно низким голосом, почти басом, откликнулась девушка.

Она медленно поднялась с кресла, и я удивилась ее маленькому росту. Настоящая Дюймовочка, надо же.

– Садитесь, – Акулиничев жестом показал мне на освободившееся кресло.

– Сюда? – удивилась я.

– А что? – пожал плечами художник.

 – Здесь мягко и очень удобно. Или вы брезгуете садиться после Моники?

Вообще-то эта мысль мне даже в голову не пришла. Акулиничев истолковал мое молчание по-своему.

– Напрасно, – сказал он. – К тому же, как вы могли убедиться, сесть здесь, кроме этого кресла, просто негде.

И это действительно было правдой. Я посмотрела по сторонам и нигде не обнаружила даже табуретки. Я села в кресло. На самом деле, довольно комфортно.