На брудершафт со смертью

Что же, с таких лет ей жизнь портить? Я заплачу вам, заплачу, сколько скажете! – Говоря это, я положила ногу на ногу, при этом юбка скользнула на сантиметр выше – пока хватит! – и продолжила: – Так что другого варианта нет. Я не могу позволить Дашке уродовать себя, и потом, куда она с маленьким без мужа.

– А ты куда же? – Он встал, прошелся по кабинету, подошел к окну и уставился в него в задумчивости.

О чем он размышлял? Мне нельзя уступать, необходимо убедить его, что для меня главное – сестра, а уж ребенок, коли он появится, мне самой тоже не очень-то нужен, но я буду жертвовать собой.

.. Что же это еще такое сказать поубедительнее?

Прошла минута, другая; похоже, Борис Леонидович на что-то решился. Он повернулся и направился к диванчику, на котором я сидела, пристроился рядышком.

– Танюша, я вижу, ты действительно очень любишь свою сестренку. – Я согласно закивала, почему же мне ее не любить, если у меня ее никогда не было.

Это в мыслях, а вслух:

– Да.

– Но ты знаешь, какую тяжесть хочешь взвалить на свои хрупкие плечики?

– Догадываюсь.

 – Я вздохнула, мне уже почти стало себя жалко.

– Догадывается она! Ни черта ты не догадываешься, извини! Наследственность-то хоть у ребенка благополучная? – спросил вроде бы невзначай, а заинтересованность сквозила явная.

– Вы имеете в виду здоровье родственников?

Он кивнул и уточнил:

– Психических заболеваний, уродств, туберкулеза, венерических ни у кого?

– Да что вы, Борис Леонидович, – я искренне возмутилась, – у нас отец и мать с научными степенями, интеллигентнейшие люди, и всех бабушек с дедушками знаем.

У нас в семье родословную чтут и гордятся ею.

– Это хорошо, но у ребенка ведь и отец был? Непорочным зачатием здесь, как я понял, не пахнет.

– Конечно, отец есть, только ему самому семнадцать, какой из него отец? Родственники его – хорошие знакомые моего бывшего мужа, там с наследственностью тоже все в порядке.

– Танечка, а ты не боишься, что повзрослеет твоя сестра и захочет получить ребенка назад?

– Едва ли, она его уже сейчас ненавидит и давно бы аборт сделала, да я ее удерживаю, о последствиях твержу.

Да и сколько брошенных детей в роддоме, а этот худо-бедно пристроен будет.

– Что-то не очень ясно. Тебе самой ребенок тоже не нужен. Тебе, детка, – при этих словах он доверительно положил мне руку на коленку, – всего двадцать семь. Зачем жизнь себе портить? Ты, Танюша, и сама еще родить можешь. Мне бы так хотелось тебе помочь, но не знаю...