Одна из нас лишняя

Как оказалось, я не ошиблась.

– Ну ты же знаешь, Поручик сейчас не появляется у Консы… благодаря тебе, – Никита через силу выталкивал из себя слова, – я бы хотел покататься немного один… ну, то есть не один, конечно… с Никой…

– Я думаю, это можно будет устроить, – я улыбнулась, видя, какой надеждой загорелись его глаза.

– Правда?

– Конечно. Только при одном условии.

– Каком?

– Я вас буду сопровождать на другом байке.

– Я попрошу у Карла, он не откажет.

У Сергея Карлова – Карла – был старенький одноместный «Судзуки», не один раз разобранный до последнего винтика и любовно собранный вновь.

Он, конечно, уступал в скорости Никитиному «Зефиру», но я решила, что смогу не отпустить его далеко от себя, если ему вдруг в голову придет мысль поиграть со мной в догонялки.

– Идет, – согласилась я.

Только мы устроились в кафе, где музыка не так резала уши, как запиликал сотовый, предусмотрительно врученный мне Юрием Анатольевичем в тот день, когда я согласилась охранять его сына.

Звонила мама Никиты и просила меня срочно приехать к ним домой. Сегодня должен был вернуться Юрий Анатольевич, и сначала я подумала, что он хочет поскорее повидаться с сыном, но потом эта мысль оставила меня – уж слишком официальным был тон Людмилы Григорьевны.

– Пиво отменяется, твоя мама желает меня срочно видеть.

– Может быть, я… – начал было Никита.

Я отрицательно покачала головой.

– Ты – со мной, а я – с тобой.

Погнали.

– Погнали, – уныло согласился Никита.

* * *

Возле дома на Провиантской стоял внушительных размеров «Додж» стального цвета, чем-то напоминавший дорогой элитный гроб. Кроме Людмилы Григорьевны, нас ждал еще один человек. Невысокий, плотный, круглолицый, с большими загорелыми залысинами, он поднялся навстречу мне из кресла. На нем был свободный дорогой костюм и шелковая сорочка без галстука.

– Дядя Коля! – обрадованно произнес Никита, пожимая ему руку.

– Привет, Ник, – он сжал Никиту в своих крепких объятиях и, кивнув мне, представился: – Овчаренко Николай Анатольевич, брат Юрия, Никитин дядя.

В его небольших умных глазах я прочла тревогу и озабоченность.

– Присаживайтесь, Евгения, – Людмила Григорьевна указала мне на кресло, – а ты, Ник, иди пока к себе, нам нужно поговорить.

– А где папа? – Он вопросительно посмотрел на мать, потом на дядю.

– Он задерживается, иди.